Третий том

Официальное предупреждение: не стоит воспринимать это, как очередное "мясо"!
Мы не виноваты, что нам такие сны снятся!!!


А ты уж прибавь шагу и сторонкой, сторонкой, кутаясь в лиловый горький туман, пробирайся к дому. А тот, как назло, наглухо закрыл окна и двери, и хохочет над тобой хриплым прокуренным басом…
Эдмунд Шклярский, «Пикник», альбом «Королевство Кривых». 

Too late, too late for me:
This town will win… 
While angels sleep
In endless dark
The dead search for their kin...
“Hometown”, Silent Hill 3. 



— Нет, какой это дом, — вполголоса протянул мой спутник, так, чтобы не мешать экскурсоводу, распинавшемуся про эпоху королевы Анны и что-то там еще. — Знаете, Алиса, это, скорее, замок… 

Я задумчиво кивнула, соглашаясь одновременно и с этим попутчиком по экскурсии, и с собственными мыслями. Мы тихо плелись ближе к хвосту цепочки экскурсантов, глазея по сторонам и переговариваясь. Шикали на нас уже раза четыре, но особенных замечаний не делали: экскурсия была действительно интересная. Дом был лучше любого замка: эдакий особнячок в духе семейки Аддамс, который экскурсовод упорно именовал «стилем королевы Анны». Мечта любого ценителя готического стиля. Дом был именно такой, слегка страшноватый, но не настолько, чтобы выть от ужаса. От того щекочущего позвоночник морозца, которым веяло от темных коридоров, наполненных пыльными призраками прошлого, хотелось восторженно ойкнуть и как бы невзначай поплотнее уцепиться за надежную руку идущего рядышком импозантного блондина. Во всяком случае, этот план я уже обдумала и готовилась провести в жизнь: кто сказал, что экскурсия — плохое место для знакомства? Плюньте в глаз этому человеку ядовитой слюной, чтобы не порол чепухи. 

И предложите сходить посмотреть на какой-нибудь неизвестный дом-без-привидений, но дом-с-историями. Сюда не ходят вяло пережевывающие жвачку рэпперы со скучающими взглядами, склочные старушенции или замученные обязательной программой культурного обогащения студиозусы. Сюда ходят люди, которым интересно прикоснуться к старине, задуматься об ушедших, представить, что было здесь в лучшие времена, почувствовать пыльный книжный запах забытого. А если это интересно им, если это интересно вам — значит, в чем-то ваши интересы совпадают. 

И уж точно — вам будет, о чем поговорить. 

Вот как нам, например. 

—…все внутреннее убранство дома по завещанию последнего владельца осталось нетронутым… — где-то впереди вещал экскурсовод. 

— Интересно, он пыль имел в виду? — наклонившись к моему уху, поинтересовался мой попутчик. Я подавила смешок, украдкой проводя рукой по деревянным панелям на стене. Пыль была. Нетронутая. Натуральная пыль веков. 

Попутчика моего, официально одетого блондина с волосами почти до плеч, что слегка портило созданный пиджаком образ, звали как-то длинно и непонятно, но мы сошлись на сокращении «Макс». Соответственно, я убедительно попросила не пытаться звать меня «Элис», получила в ответ полное взаимопонимание и теперь честно наслаждалась времяпрепровождением. 

Экскурсовод впереди, тем временем, продолжал тянуть свою заунывную песню: 

— Обратите внимание на коллекцию шахматных фигур… 

— А мне паркет нравится, — шепнула я Максу, кивая себе под ноги. 

— Чем? — заинтересованно покосился на меня он. Было похоже, что ему стало любопытно, что я отвечу. 

— Орнамент, — подумав, сказала я. — Узор. Необычный рисунок досок. 

— Обратите внимание себе под ноги, — чудным образом сымитировав голос экскурсовода, скроил постную мину Макс. Я чудом удержалась от смеха — физиономия в тот момент у него была совершенно уморительная. — Видите ли, актуальная в наши дни тема изучения «ведьминых кругов» на полях хмуро курит в сторонке по сравнению с тем, как раньше циклевали паркет… 

Я страдальчески хрюкнула, чтобы не расхохотаться в голос. 

— Нередко при изучении рисунков ученые приходили к выводу, — с той же постной (куда там Дине Дурбин в «Сестре его дворецкого»!) миной вещал Макс, — что в структуре изображений или в форме переплетения колосьев заложены основы геометрии и других математических областей. При этом встречаются рисунки, напоминающие по виду кельтский крест или знаменитый восточный символ «инь-янь», а также другие знаки, известные в истории… Однако далеко не для всех узоров удается подобрать исторический аналог. К примеру, фермер из Где-то-там-шира одним недобрым утром обнаружил на своем конопляном поле мастерски изображенный и видимый только с высоты птичьего полета «смайлик»…

— Макс, хватит, я сейчас засмеюсь, — просипела я.

— Смысл множества фигур, если, конечно, он существует, до сих пор не понят, — перешел на заговорщический шепот мой спутник. — Что, впрочем, может указывать как на его отсутствие, так и на ограниченность знаний человечества. Однако, заметьте, придумавшие рисунок для этого паркета мастера явно не ставили преград перед своей фантазией… 

— Макс!.. 

— …что мы можем лицезреть на примере, обратите внимание, во-он той в высшей мере изысканной загогулины… 

Я пропищала что-то умоляющее и умилительно нечленораздельное. 

— Хорошо, я больше не буду, — со смиренным вздохом оборвал свою речь Макс. 

— Изверг, — просипела я. — Нам тут серьезные вещи рассказывают!.. 

— А я, выходит, зря распинался?!.. 

Я не выдержала и тихонько рассмеялась. Макс своими шепчущими комментариями напомнил мне одну картину, которую я наблюдала в столичном кинотеатре не больше недели назад. Как раз шла экранизация известной компьютерной игры в жанре «хоррор». Рядом со мной сидели он и она; она явно пришла бояться, он — получать моральное удовлетворение. Она вечно шикала, умоляя не портить драматичность момента, а он не мог удержаться от комментариев. Помнится, весь зал отозвался истерическим хихиканьем, когда в ответ на истошные крики героев («Что же делать?!!!») он мрачно посоветовал: «Сохраниться!» 

Вспомнив этот образ, я снова невольно усмехнулась, подняла взгляд, собираясь открыть Максу свои соображения насчет пользы несерьезных комментариев в серьезной обстановке, и… 

— Смотри! — вырвалось у меня громким шепотом. — Это же восковая фигура! 

Макс, удивленно приподняв брови, проследил мой взгляд. У входа в очередную комнату, которых в том узком коридоре было много, рядом с красиво задрапированной, но неимоверно пыльной бордовой портьерой, стояла фигура. Кукла в человеческий рост, одетая по моде двадцатых годов, с некрасивым длинным лицом и пыльными стеклами глаз. 

— Это изображение одного из друзей последнего владельца дома, — заметив, как стайка ведомых им людей заинтересованно разворачивается в сторону фигуры, скучным голосом сказал экскурсовод. — За несколько лет до своей кончины хозяин особняка приказал изготовить его изображение, так как не имел возможности видеться… 

— Кошмар, — нахмурился Макс. — Представь, как это — говорить со статуей друга. 

Я невольно передернула плечами. Вообще-то, было самое время испуганно ойкать и приводить упомянутый много ранее план в исполнение, но я об этом и думать забыла. Мне стало действительно не по себе. Поежившись под взглядом стеклянных глаз фигуры безымянного человека, обреченного стоять здесь по старому завещанию домовладельца, я поспешила прибавить шагу. 

Наверное, именно потому, что он меня напугал, я стала замечать слишком много деталей. 

Макс что-то шептал про рыцарские доспехи, а я чувствовала, как покрывается потом спина от осознания того, насколько узок коридор, как начинают холодеть руки при мысли о том, что за нами — только пустая чернота неосвещенного дома. Я внезапно кожей ощутила то, как высоко потолок и как выглядит этот коридор и мы в нем в упрощенной проекции на трехмерную матрицу воображения. 

Добыча в лабиринте. Напасть сверху, сзади, спереди — и добыча поймана, потому что ей некуда убежать. Добыче даже негде развернуться, чтобы увидеть, откуда придет… 

Что придет? Я не знала. И как-то не очень хотела знать. 

Что-то определенно случилось с моим восприятием. Голос экскурсовода звучал глухо, зато звуки скрипа половиц и тиканья часов за закрытыми дверями я слышала очень четко. Ярко освещенные участки коридора слепили глаза и расплывались, в то время как темные были детализированными, ясными картинами, написанными пылью, тенями и обрывками паутины. И самое главное — двери. Они перестали быть просто дверями. Каждая из них стала слепком комнаты, даже нет — не слепком, а отголоском, затухающим эхо. Проходя мимо одной, я начинала думать о красном плюше сиденья стула, чувствовать на языке горький привкус лака, которым покрыто дерево стола, ощущать на кончиках пальцев округлую гладкость подлокотников. Проходя мимо другой, я слышала звук расстроенного пианино и узнавала шершавость старых стен. Мое воображение не открывало эти двери, оно просто рассказывало мне о том, что в них живет. Это было по-своему интересно. От этого становилось еще страшнее. И, не знаю, почему, но от этого мысли становились какими-то странными. Ясными, точными и бесстрастными, как будто мой мозг, обрабатывая новые ощущения, становился логической машиной, оперирующей мыслеобразами и расставляя их по своим местам в большой головоломке. 

— Обратите внимание на эту комнату… — тем временем указывал на новую дверь в этом бесконечном коридоре экскурсовод. — Вот уже восемьдесят шесть лет ее не открывали… 

— Господи, — почти всхлипнула я. На родном языке — Макс, конечно, меня не понял, зато уловил интонацию, и я краем сознания почувствовала на своем плече его руку. Он явно не понимал, почему я нервничаю. 

Дверь пахла сладко и приторно, эфирными маслами для лампы и истлевшими цветами. Она звучала детским голоском, шорохом ножа, выскальзывающего из рукава, и отдавалась во рту металлическим привкусом красного цвета. Логическая машина, притаившаяся там, где раньше у меня были мысли, замерла и отдала приказ прибавить шаг и ничего не замечать. 

— Что с тобой? — осторожно спросил Макс. 

— Мне нехорошо, — тихо сказала я. — Я хочу отсюда выйти. 

— Клаустрофобия? — предположила немолодая женщина, шедшая за нами. 

— Не знаю, — честно сказала я. — Просто хочу на воздух. 

— Экскурсия скоро закончится, — подключился к нашему шепоту бородач впереди, — потерпите немножко?.. 

— Хорошо, — почти беззвучно сказала я, с благодарностью принимая сочувствие. — Ничего страшного, я в порядке, просто… душновато. 

Было действительно душно — от ощущений, разливавшихся по воздуху. Я глубоко вздохнула, сосчитала до пяти и приказала себе не пороть горячку. Разыгралось воображение — так что же теперь, с визгом бежать отсюда только потому, что мне что-то померещилось?.. 

Логическая машина мыслей холодно проинформировала меня о том, что причин визжать и бежать гораздо больше. Я облизнула пересохшие губы и, вцепившись холодными пальцами в руку Макса, засеменила на голос экскурсовода. 

Только там, где собрались остальные члены экскурсии, там, где наш предводитель скучным голосом предлагал нам самим полчасика погулять по этажам особняка, я сообразила, что немолодая женщина, та самая, сказавшая про клаустрофобию, куда-то пропала. В том, была ли она вообще, я не сомневалась. Здравый смысл ехидно напоминал о предложении экскурсовода побродить по дому и объяснял все тем, что она воспользовалась предложением. Логическая машина придерживалась другого мнения. 

Почему-то я верила ей, а не здравому смыслу. 

— Я сейчас вернусь, — пробормотала я, выпуская руку Макса. 

Мне нужно было вернуться — отчего-то я это чувствовала. Я не говорю о том, что я это понимала — я это чуяла, ощущала. Знала. 

И шла обратно, в скрипучий сумрак коридора, туда, где за пыльной багровой портьерой у входа в комнату стояла восковая фигура… 

Стоп. 

Мужская фигура. Десять минут назад она точно была мужская. Я даже помню, какое у этой фигуры было длинное, некрасивое лицо, поношенный костюм, стеклянные глаза… 

А теперь она была женская. Немолодая тетка в розовом свитере, с пыльными искусственными волосами и неровным воском лица. Та самая, которая вспомнила клаустрофобию. 

Кукла с миллиметровым слоем пыли на стеклянных глазах. Восковой страж перед дверью, от которой пахло сырым мясом. 

«Не входи». 

Что?! 

«Не входи. Это я. Я шла за тобой, в хвосте экскурсии». 

Что?!! 

«Не входи. Или станешь статуей, как я». 

Я отшатнулась так резко, что не заметила, как со всего маху влетела спиной в противоположную двери с восковой стражницей стену. 

Что же это такое, подумала я, чувствуя, как колотится где-то в висках перепуганное сердце. Что тут происходит, почему пахнет сырым мясом?.. 

«Меня там как раз доедает предыдущий жилец. Тот, кто стоял тут до меня». 

Я открыла рот, но закричать так и не смогла. Я просто стояла и смотрела в пыльное, выцветшее стекло глаз. 

«Ты ведь чувствуешь, да? Ты меня слышишь. Но это уже не я говорю… наверное. Пока я… пока могу сказать… выслушаешь?..» 

Что меня заставило кивнуть?.. 

«В доме — двери и коридоры. За дверями — комнаты. Если ты слышишь меня, ты должна и их тоже хорошо чувствовать. Они все голодные… давно, очень давно… знаешь, эта комната, она ведь до сих пор не сыта. Кто-нибудь зайдет — а там буду уже я, и я его съем. И его фигура будет стоять у входа. И так везде. Здесь на всех комнат хватает…» 

— Замолчи, — просипела я. — Тебя нет. Я просто все придумала… 

«Дослушай! Восковая фигура здесь одна…» 

— Замолчи… 

«Но есть еще шахматы… стая…» 

— Замолчи!.. 

«…есть Спящий Дровосек, Красное, и Колесница, и еще другие…» 

— Заткнись… — провыла я, зажимая уши руками. 

«…и они все голодны. Предупреди остальных. Собери вместе. Вместе вы сможете убежа…» 

Голос оборвался, как будто его выключили. 

Нет, не выключили, сказала логическая машина в моей голове. Просто доели. 

— Алиса, не пугай меня, очнись!.. 

— Может, у нее обморок?.. 

— Ай, без вас мы не догадались! 

— Не грубите, молодой человек! 

— Не лезьте — тогда и грубить не буду. Алиса… 

Я не просто открыла глаза — я рывком села на полу, с размаху ударив Макса лбом в нос. 

— Спас-сибо, — протянул он, держась за пострадавшую часть лица, — не ожидал такого переизбытка чувств… 

— Извини, — осипшим голосом сказала я, озираясь вокруг. 

— Вы в порядке? — участливо спросил бородач, который целую вечность назад сочувствовал моей персоне. 

— Наверное, — вздохнула я. — Что-то накатило… даже не знаю, со мной такое… 

Я осеклась и умолкла на середине слова, когда мой взгляд остановился на восковой фигуре за спиной бородача. Видимо, на моем лице было странное выражение, так как Макс и бородач нахмурились и, не сговариваясь, обернулись в направлении моего взгляда. 

— Там мужчина стоял, — после паузы тихо сказал Макс. — Я же помню. 

— Эта женщина была в нашей экскурсии, — прошептала я. — Вы ведь это тоже помните, правда? Правда ведь, была? 

Я замолкла, почувствовав в собственном голосе истерические нотки. 

— Я не понимаю… — начал бородач. Замолк. И сказал иначе: — Я не могу понять, как такое может быть. 

— Есть восковая фигура, — вырвалось у меня шелестящим шепотом, — шахматы, дровосек, колесница… 

— Что? — заморгал Макс. 

— Идем отсюда, — шепнула я, вцепившись в его руку. — Быстро идем отсюда. Чем быстрее — тем лучше. Черт с остальными, уйдем и забудем… 

— Надо их предупредить, что здесь творится что-то странное, — мягко сказал бородач. — Мы не можем просто так… 

— Можем, — сипло рыкнула я. — Пока у нас есть возможность — надо уходить. Потом ее не будет. 

Макс посмотрел на меня, на бородача. Закусил губу. Подумал. И осторожно сказал: 

— Он прав. Остальные не знают, что здесь что-то не так. Им нужно сказать… 

— Что? — неожиданно жестко сказала я. — Что какая-то иностранка бухнулась в обморок при виде восковой фигуры? Да они не поверят. А пока ты будешь доказывать и вести сюда, чтобы ткнуть носом в факты, нас уже… 

— Что «нас уже»? — спросил Макс, когда я умолкла на середине фразы. 

— Не знаю. 

— Пошли искать остальных, — твердо сказал он, подавая мне руку и помогая вставать. — Там выясним, что тут за чертовщина творится… 

— Может быть, — тихо сказала я. — Может быть, и выясним. 

— Что вы имели в виду? — нахмурился наш человеколюбивый спутник. 

— Ничего, — рассеянно сказала я, оглянувшись, чтобы еще раз посмотреть на восковую фигуру. 

В коридоре отчетливо пахло сырым мясом. Мы шли туда, где оставили экскурсовода и остальных. 

— Ева, не шути так, — этажом выше нас сердито говорил крупный шатен, уперев руки в бока. — Ева, все! Я ухожу! 

Шатена звали Рольф. Он стояла в пустой комнате и нервничал — это было слышно по тому, каким, не смотря на все старания, прерывистым был его строгий голос. Сердитый, немного растерянный, он, резко поворачивая голову, оглядывался кругом, надеясь, что его спутница сейчас выйдет из-за какого-нибудь шкафа со знакомой шкодливой улыбкой. 

— Ева! — крикнул он, убирая за ухо щекотавшую лицо прядь волос. — Шутки кончились! 

Лбу все равно было щекотно. Рольф сердито потер его рукой, на которой поблескивало обручальное кольцо. 

То, что щекотало лоб, оказалось липким и размазалось по лицу и ладони. Рольф недоуменно поднес пальцы к глазам. А потом поднял взгляд вверх. 

Закричать он не успел. 

— А это что за картина? 

Экскурсовод открыл рот, чтобы ответить, и нахмурился: 

— Постойте… что-то я не… 

— Может, новая? 

— Откуда? — отмахнулся экскурсовод, подходя к холсту. — Не мог же я не замечать… 

— А что это за человек? 

— Там внизу подпись… 

— Что там? 

— Как она называется? 

— Как интересно падает свет — кажется, он шевельнулся… 

— «Спящий дровосек», — надев очки, прочел экскурсовод. — Странно, что я раньше его не заметил. Очень странно… 

— А причем тут дровосек? 

— У него топор. 

— Больше похоже на мясницкий… 

— Почему вы так решили?.. 

— Эй, что за дурацкие шутки?! 

— Здесь только что была дверь! 

— Потом появится, — спокойно сказал экскурсовод, сминая в руке очки и перехватывая топор поудобнее. 



— Стойте. 

Макс обернулся и вопросительно посмотрел на меня. 

— Отойди от этой двери, Макс. Не спрашивай, просто отойди. 

Меня колотила дрожь. Та самая дверь — солоноватое красное, лязг металла, детский голосок и сгоревшие масла. Та дверь, которую восемьдесят шесть лет держали на замке. 

— Не надо ее открывать, — попросила я. — Нам не сюда. 

«Не уходите!» 

Я вздрогнула от звука этого отчаянного детского голоса. 

«Ты ведь меня слышишь! Не уходи!» 

— Что вам всем от меня надо?! — крикнула я двери. — Я не хочу вас слушать! Я хочу отсюда выйти, понятно?! 

Макс и бородач уставились на меня… нет, не как на сумасшедшую. Как на дикого зверя, выскочившего из клетки и оторвавшего голову дрессировщику. 

«Придется выслушать, чтобы выйти…» 

Детский голос был негромким, усталым и… насмешливым?! 

«Дом голоден. Это из-за меня. В прошлый раз мне здесь перерезали горло и замуровали в этой комнате. Но я ожила, и дом — вместе со мной. Мы долго проспали, а сегодня нас разбудили. Дом хочет есть, и будет хотеть, пока ты меня не убьешь». 

— Что?! — задохнулась я. — Да ты и так мертвая! 

— С кем ты говоришь? — осторожно спросил Макс. 

Дверь, на которую я смотрела, вздрогнула от громкого, отчетливого стука изнутри. 

— С ней, — тихо сказала я. 

За дверью, слышный только мне, раздался невеселый и очень недетский смех. Горький и смертельно усталый. «По крайней мере, ты не считаешь меня плодом воображения. Спасибо, тетя Алиса». 

— Кто… что… это? — указал на дверь бледный, как полотно, Макс. Бородач рядом с ним держался за грудь и шарил в кармане. Судя по тому, как побелел треугольник носа и губ на его лице, мужчине сделалось плохо с сердцем. 

— Она говорит, что дом хочет есть, — передала основную мысль неизвестного голоса я. 

Бородач, охнув, отправил под язык какую-то таблетку. У Макса дернулась щека. 

— Она? — переспросил он. 

— Какая-то девочка. 

«Меня зовут Лаура». 

— Говорит, что ее зовут Лаура, — машинально прибавила я. Бородач издал какой-то булькающий звук. 

«Если хочешь знать, мне было девять лет. А теперь слушай дальше и не пугай своих друзей, а то они и так на грани… Видишь, у стены есть доспехи?..» 

Я поискала взглядом означенный предмет и кивнула: 

— Вижу. 

«Открой забрало, там есть пистолет. С войны остался, дом здесь не причем». 

Макс молча наблюдал за тем, как я, встав на цыпочки, извлекаю из шлема безымянного рыцаря грязный тряпичный сверток. 

— Что это такое? — осторожно спросил он. 

— Пистолет, — равнодушно констатировала я, развернув тряпку. — Ну? Что дальше? Прикажешь пулю в лоб пустить? 

«Зачем?» Она удивилась. Вяло, но все-таки действительно удивилась. Слава Богу. Значит, пуля в лоб отменяется. 

— Я думала, тебе нужны жертвы, — язвительно буркнула я. — Только учти — я вообще стрелять не умею. 

«Уметь не надо. Теперь открой мою дверь». 

— Зачем?! — пришла моя очередь задавать этот вопрос. 

«Там буду я. Скорее всего, я на тебя наброшусь, но ты меня все равно убей…» 

— Ты не только мертвая, ты еще и двинутая, — доверительно сообщила двери я. — Во-первых, я не смогу прицелиться… да что там, я и пистолет не подниму, он тяжелый. Во-вторых, ты же сама говоришь, что на меня набросишься. Не успею я в тебя выстрелить, пойми. И, в-третьих… страшно мне. Я там, за дверью, и повернуться не успею, а ты меня уже убьешь. А я пока что жить хочу. Так что вариант не прокатит. 

Бородач и Макс осторожно слушали мой монолог, не пытаясь встревать. 

«Но ты должна меня убить!» 

Похоже, другого сценария в запасе у девочки не было. 

— Зачем? — повторила дежурный вопрос я. 

«Чтобы дом уснул! Я умру, все призраки — тоже…» 

— Что-о?! Какие еще «все»?!! 

«Все остальные». 

— Как отсюда выйти, дохлятина?! 

За дверью послышался гулкий звон — не то стекла, не то металла. 

«Ты все равно вернешься! Тебе придется это сделать, ты, самоуверенная, самовлюбленная трусиха!» 

— Как отсюда выйти?!! — заорала я, пиная дверь. — Отвечай! 

Молчание. 

У меня затряслись руки. Кто-то сзади осторожно взял меня за плечи: 

— Пошли, найдем выход. 

— Убедила все-таки, — клацнув зубами, позлорадствовала я, прижимая к себе сверток с пистолетом. — Жалеете, что сразу отсюда не убежали, да? Пойдем, найдем остальных, предупредим, да?!.. 

— Не надо, Алиса. Успокойся. 

— Сам успокойся, — огрызнулась я, стряхивая руки Макса со своих плеч. — Пойдем, я видела в том коридоре окно, разобьем его к чертям собачьим и уйдем. 

— А почему ты не хочешь искать дверь? 

— Потому что ее уже нет, — глухо раздался голос нашего спутника. Мы с Максом одновременно обернулись к нему. Бородач выдавил улыбку и кивнул себе за спину: — У меня хорошая память, молодые люди. Дверь раньше была здесь. Теперь здесь ровная стена. Так что давайте действовать по плану с окном. 

Лаура, маленькая мертвая тварь, за своей дверью заходилась в визгливом хохоте, на который не способен ни один ребенок на свете. 

Дом похож на кубик Рубика — или на лабиринт в трех измерениях, подумала Рене, усаживаясь на перила и оглядываясь — не заметил ли ее кощунственного отношения к древности экскурсовод. Никого видно не было — похоже, что все разошлись по разным концам дома. Рене улыбнулась. Она и не заметила, как набрела на второй этаж в этом ку-би-ке… Здесь было здорово: пусто, гулко, пыльно. Интересно. Иногда — даже страшновато, когда внезапно начинало что-то скрипеть или постукивать: все эти звуки напоминали о том, какой же этот особняк старый. Самое место снять какой-нибудь мистический фильм про привидения. 

Рене закинула ногу на ногу, балансируя на скрипнувших перилах, и задумалась. Про что бы был такой фильм? Ну, допустим, купила… нет, получила в наследство эту рухлядь юная красавица. Или красавец. И ночью к нему… нет, лучше все-таки к ней… приходит прекрасный призрак… и говорит ей… 

— Я слышу, как ты дышишь, — сказал кто-то сзади. Рене чуть не свалилась с перил от неожиданности. — Зачем ты дышишь? 

Девушка, вскочив со своего насеста, сердито обернулась, одновременно открывая рот, чтобы сказать все, что думает по поводу тех, кто так пугает ни в чем не виновных людей. 

— Ты что, живая? — спросил мужчина с завязанными глазами. 

Мужчина был худым, в старомодном камзоле и башмаках. Повязка полностью скрывала его глаза. Руки неизвестный держал за спиной. 

Рот у Рене перекосился, когда она поняла, что он спросил. 

— Ты что, живая? — повторил он, протягивая руку и тыкая ее в грудь… нет, не пальцем. Из рукавов камзола человека вместо ладоней торчали острые длинные колья. 

Рене вскрикнула, когда первый кол, почти не встречая сопротивления, с хрустом проткнул ее грудную клетку насквозь. 

— Живая, — констатировал мужчина, улыбаясь и втыкая в кричащую девушку второй кол. — Ничего, это поправимо. 



Макса мутило. Он не пустил нас в какую-то комнату, но, увидев его лицо, мы не стали спрашивать, что он там нашел. Бородач, который представился нам, как мистер Борсон, сочувственно наблюдал за героическими стараниями молодого человека не вывернуться наизнанку, и тактично молчал. Мы обошли уже половину дома, то поднимаясь, то опускаясь по скрипучим лестницам. Два раза мы открывали двери и осторожно заглядывали в комнаты. Один раз я сделала знак остановиться, и мимо нас прошла странная худая девушка в черной куртке. Глаза у нее отчего-то были завязаны, а рукава висели так, что не было видно ладоней. Нас она не заметила. Мы выждали для верности несколько минут и снова спустились на первый этаж. 

«Я же говорила, что вы вернетесь», — злорадно сказала Лаура из-за своей двери. 

— Вот ведь дрянь, — констатировала я. — Куда ты дела дверь, мерзавка? 

«Это не я!» 

— Ну конечно, ты здесь не причем, — окрысилась я. — Где окно, маленькая… 

«В конце коридора, — нехотя буркнула девочка. — Вы его просто не видите». 

Я сощурилась на глухую стену, которой заканчивался коридор, подошла к ней, пнула ногой. Стена задребезжала. 

«Я же говорила». 

— Раньше сказать не могла? — сухо спросила у двери я. 

«Ты не хотела слушать». 

— Ну да, конечно. Виноват кто угодно, только не ты. 

«Разумеется, тетя Алиса. Вы сами все начали». 

— Во-первых, я тебе не тетя Алиса. Во-вторых, определись, добрая ты или злая. — Я устало вздохнула и обернулась к своим спутникам: — Все, можно уходить… эй, Макс, а где… 

Макс резко обернулся в ту сторону, где только что стоял бородатый мистер Борсон. 

«Шахматы, тетя Алиса». 

— Я просила не называть меня тетей! — вызверилась я. — Какие еще шахма… 

— Бежим! — заорал Макс, хватая меня за руку. Глаза у него были совершенно безумные. 

Окно он высадил плечом, вместе с рамой. Мы пролетели с метр и больно шлепнулись на давно не стриженый газон. Когда я обернулась посмотреть, от чего мы так бежали, я увидела висящую на честном слове оконную раму, за которой стоял мистер Борсон с нелепо отвисшей нижней челюстью и тоскливо глядел на нас кровавыми дырами глаз. Во рту у него копошилось что-то, похожее на шахматную пешку грязно-белого цвета. 



Дом глядел на две фигурки, бежавшие по полю, которое когда-то было газоном. Фигурки бежали к живой изгороди. К окнам дома приникли дровосек, девушка с повязкой, восковая фигура, шахматист, мужчина в красной простыне. Их глаза были прикованы к людям снаружи. 

Все они улыбались. 

«Дураки, — громко сказала девочка Лаура. — Там же домик садовника…» 



— Объясни мне, что… — Макс не выдержал — голос у него сорвался. Он замолчал на несколько секунд. Сделал глубокий вдох. Глубокий выдох. И сказал уже совсем другим голосом: — Что она имела в виду, когда говорила про шахматы? 

Я непонимающе взглянула на него: 

— Что?.. 

— Я не псих, да? — вдруг тихо спросил Макс. Я покачала головой. Молодой человек был зеленоват лицом, но на сумасшедшего или призрака не походил. — Понимаешь… я слышал последнюю фразу, которую тебе сказали из-за двери. Я ведь верно расслышал? Она сказала что-то про шахматы? 

Я внимательно посмотрела на своего спутника. Макс сосредоточенно покусывал нижнюю губу. Светлые волосы стояли торчком, пиджак, в нескольких местах порванный и вымазанный в траве и земле, был усыпан стеклянной крошкой. 

— Сходили на экскурсию, да? — невесело усмехнулся он, почувствовав мой взгляд. 

Я не выдержала и рассмеялась. Получилось немного жутковато, но все-таки… 

— Шахматы, — протянула я, шагая рядом с ним по высокой, нескошенной траве. — Понимаешь, та восковая фигура… она мне рассказала про основные ловушки этого дома. Среди прочих были шахматы, что-то красное, какая-то стая… Не знаю, что это. 

— Эти ловушки… внутри дома? — уточнил Макс, передергивая плечами и оборачиваясь на особняк за нашими спинами. 

— Н-ну… насколько я поняла — да. — Я пожала плечами и невольно прибавила шагу. — Есть сомнения насчет парочки, потому что они могут быть и под открытыми небом… 

— Какой еще парочки? — насторожился Макс, тоже начиная идти быстрее. 

— Какой-то дровосек и колесница… 

У него было такое выражение лица, что я остановилась и спросила: 

— Тебе плохо? 

Макс отрицательно мотнул головой: 

— Почему ты спросила? 

— У меня создалось впечатление, что тебя сейчас… — Я замолчала, пытаясь вспомнить, как будет на том языке, на котором мы говорили, слово «стошнит». 

— Ничего страшного, — выдал нервный смешок Макс. — Просто я подумал о том, что уже видел… дровосека. 

— Значит, может быть только колесница, — криво улыбнулась я. — Честно, Макс, я не знаю, что это может быть. И очень не хочу знать. 

Он поморщился и продолжил быстро шагать по запущенному газону. 

Кстати, подумала я, первый раз вижу такой газон. Обычно в местах, куда (ой, мамочки, не хочу думать про дом…) водят туристов, все вылизано, а здесь — высокая трава… 

— Слышишь? — тихо спросил Макс, замерев. 

— Что? — отвлеклась от мыслей я. 

— Тс-с, — шикнул он. 

На всех языках «тс-с» звучало почти одинаково. 

Я замолчала и прислушалась. Что-то шуршало. Даже нет — что-то стрекотало, как кузнечик. Тихо-тихо, но достаточно четко, чтобы было понятно, что это механический звук. 

Колесница?.. 

Наверное, это мы подумали одновременно. Во всяком случае, побежали мы, не сговариваясь. 

И не оглядываясь. 



— Они живые? — спросила девушка с завязанными глазами. 

— Ненадолго, — механическим голосом сказала ей восковая кукла. 

«Бегите, идиоты! — кричала из своей комнаты Лаура. — Вы мне все испортите своей смертью!» 

Мужчина в красной простыне молча улыбнулся. Лаура не могла докричаться на то расстояние, на котором были люди. 

— Линейный мат, — засмеялся бородач с дырами глаз. Смех был булькающий, утробный, как будто смеялся не он сам, а что-то, доедавшее его легкие. — В два хода… 

— Заткнись, — певуче сказала красивая девушка, из-под ребер которой виднелась третья рука. — Дай посмотреть. 



Мы стояли, привалившись спинами к какому-то деревянному сарайчику. Стрекотание какого-то механизма, если оно и было той самой колесницей, стихло, и мы решили отдышаться перед финальным рывком. Сарайчик стоял у высокой живой изгороди: стоит преодолеть зеленую стену кустов — и вот она, дорога в город… 

— Ты что-то сказал? 

— М? 

— Извини, я задумалась… Ты что-то спросил, да? 

— Я спросил, что это за домик. — Макс хлопнул рукой по стене сарайчика. 

— Бог его знает, — устало отмахнулась я. — Но факт, что нам нужно на его крышу… 

— Зачем? 

— А ты планировал взлететь над изгородью, да? 

— Ну, простричь дырку… 

Наверное, на моем лице отразился такой непередаваемый восторг от этой идеи, что Макс усмехнулся: 

— Ладно, будем считать, я этого не говорил… Зайдем внутрь? 

— Ни за какие деньги! 

— Тогда давай, подсажу… 

— Поднимешь? 

Макс хохотнул и сказал что-то непонятное. Все, что я разобрала, имело отношение не то к какому-то резерву, не то к отставке. Военный он или спортсмен, я не поняла, но с тем фактом, что Макс меня все-таки сможет поднять, смирилась. Через несколько секунд я уже сидела, вцепившись в крышу домика. 

— А ты как залезешь? — осторожно поинтересовалась я. 

— С разбега, — хмыкнув, пояснил Макс. 

— Ну-ну… 

— Не веришь? — заулыбался он. 

— Я хотела сказать… 

Он нахмурился: 

— Алиса?.. 

Механическое стрекотание. Почти как кузнечик. Только быстрее. 

— Что у тебя с лицом? 

Колесница была действительно колесницей, чем-то похожей на те, которые использовали в боях гладиаторы в Риме. Непонятно, как она ехала, ничем не запряженная и никем не управляемая. Она тихо стрекотала, бесшумно проезжая тонкими колесами по земле, а веера лезвий на концах оси стригли траву. Колесница была похожа на экзотическую газонокосилку. 

Только намного тише, чем любая газонокосилка. 

И быстрее. Намного быстрее. 

Я успела только набрать воздуха для крика. Колесница тихонько прострекотала мимо и остановилась у ворот домика садовника. Макс расширенными глазами смотрел на нее. 

Наверное, он очень удивился, когда по кускам отвалилась и упала на землю изрезанная на тонкие ломтики правая рука. Колесница щелкнула лезвиями, развернулась… 

Не было смысла смотреть, что будет дальше. Я молча отвернулась и прыгнула на верхушку живой изгороди, перебралась на ту сторону, вышла на дорогу. Кажется, я поймала такси. Молча доехала до гостиницы. И так же молча уехала вместе с остальными из моей группы. 

Если бы не шрамы от осколков стекла, не передача новостей, в которой сообщалось, что крыша старинного особняка провалилась, похоронив под собой группу туристов, и не голос девочки Лауры, я бы, наверное, смогла убедить себя в том, что это все было наваждением, сном, галлюцинацией. 

Если бы не все это… может быть, я бы туда и не стала возвращаться? 

Наверное. 

Но я же все равно вернулась. 



«Приходи меня убивать», — сказала Лаура в моей голове. 

— Пошла ты, — привычно поздоровалась я, наливая себе кефира. 

Обычное, ничем не примечательное утро психопата… 

«Ты слышала?..» 

— Отстань, мертвечина. 

«Дай мне договорить!» 

— Кто тебе мешает? — усмехнулась я. — Уши-то я заткнуть все равно не могу… 

«Ты не хочешь слушать!» 

— Слушай, это бесполезный разговор, — устало поморщилась я, пробуя кефир. На вкус была кислятина, но мне было все равно. — Ты не скажешь ничего нового. 

«Я спросить хочу, а не говорить!» 

— Что? — хмыкнула я. — Полгода рассказов, и вдруг появилось желание задавать вопросы?.. 

«Зачем тебе чемоданы?» 

— Откуда ты знаешь про чемоданы? 

«Они тебе снились». 

— Тебя твой ненаглядный домик не научил, что некорректно подсматривать чужие сны? — сухо спросила я. 

Лаура молчала. 

Конечно, она разглядела не только чемоданы. Не знаю, что перегорело во мне после той экскурсии на выживание, но дома, месяца через полтора, эта дрянная девчонка объявилась в моей голове. Если бы она была жива, я бы зарезала ее по второму разу: так надоесть может только мертвяк, потому что у него масса времени для изобретения методов выведения людей из себя. Во всяком случае, Лауре, запертой в своей комнате через океан от меня, по-моему, было больше нечем заняться. 

О, она совершенствовалась. Она научилась изменять свой голос так, что я начинала рычать, орать в пустоту и один раз даже разбила любимую вазу, шарахнув ее об пол. Лаура открыла мне новые грани состояния, которому в человеческом языке дали название «бешенство». Лаура умела бесить, как никто другой. Она выводила меня из себя в самые неподходящие моменты, и собеседники порой не могли понять, почему я стою с каменным лицом и скриплю зубами. Пару раз я сорвалась прямо на улице, вымещая накипевшую в душе бессильную злобу на мусорных баках или подвернувшейся рухляди, вроде каркасов машин, вытаивавших весной из-под снега. Лаура могла довести меня до той кондиции, когда от меня начинали с визгом разбегаться дворовые псы. 

И теперь, в довершение всего, она приноровилась смотреть мои сны. 

А снилось мне — дай бог каждому мазохисту. Ладно бы только кровь. Снилась боль, осколки стекол, содранная кожа и темные брызги на оконной раме. Снилась повязка для глаз, мокрая красная простыня и чавкающие шахматы. Снилась колесница и Садовник в черном камзоле, Садовник со светло-зеленой в призрачном свете луны кожей и серебристыми глазами. Снились летучие мышата со сморщенными человеческими личиками, сосущие ранки на руке худого голого человека с отъеденной мышиными зубами головой. Безголовый дергался и мычал. Не знаю, как. Мычал — и все. Снился звук пианино в гулкой тишине пустой комнаты — по-своему очень красивый, но такой чуждый и странный, что я пугалась его гораздо больше всего остального. 

В последние дни мне снились конкретные действия. Чемоданы, деньги, оружие и огонь. В принципе, оно и не удивительно: когда ты продаешь все, что у тебя есть, и летишь к черту на рога с не вполне выполнимой целью, сложно думать о чем-то ином. 

Да, я решила вернуться. 

Да, я решила добить этот дом. 

А что мне оставалось после того, как я узнала, что его снова открыли для посещения? 

«Зачем тебе чемоданы?» 

— Чтоб ты спросила, — устало сказала я, в два глотка допивая кефир. 

От того, что я быстро его допила, он не перестал быть кислятиной. 



Всегда есть, что терять. Всегда есть варианты будущего. Даже, отправляясь в совершенно самоубийственный поход, продав все, что у него было движимого и недвижимого, порвав все связи и разрушив мосты, человек с нервным смехом думает о том, что будет делать, когда вернется. 

Даже когда знает, что шансов вернуться нет. 

Или почти нет. 

Как в моем случае. 

«Ну, ты и дура!» 

— Тебя забыли спросить. 

В принципе, сложно назвать иначе человека, из-за одной телепередачи сорвавшегося с места, перелетевшего океан со всеми деньгами, которые успел выручить за квартиру, и все это — с одной целью: хотя бы на день, хотя бы на сутки выкупить дом целиком и наконец придавить эту скотину с сотней комнат… 

Хотя, нет. Такой человек (в данном случае — я) — не дура. Сделаем поправку на все мною виденное, на шрамы, сны и голос в голове. Просуммируем. Подведем итоги, сделаем выводы. 

Перед нами — клиническая психопатка. Причем однозначно страдающая галлюцинациями, букетом фобий и вдобавок — прогрессирующим делириозным синдромом, на который можно списать мои периодические сны-наяву или видения, которые в последние полгода прямо-таки осаждали мои несчастные тронувшиеся мозги… 

Все вышеперечисленное, от дуры до полноценного диагноза, с завидной периодичностью прокручивалось у меня в голове целый день. Я стояла у окна и мрачно смотрела на улицу. 

— Хорошо, вы меня уговорили, — сердито сказал человек, стоявший в комнате позади меня, у стола. — Но только сутки. Завтрашний день и завтрашняя ночь. 

— А можно начать этой ночью и закончить следующей? — спросила я. Голос у меня получился равнодушный. Наверное, потому что я очень устала за день. 

— Мисс, — буркнул человек, — я иду вам навстречу только потому, что меня уже месяц с подобным вопросом осаждают местная сумасшедшая, профессиональный экскурсовод и два несовершеннолетних оболтуса! Вы действуете не от их имени, что радует. Вы, по-моему, вменяемый, серьезный человек, и если я… 

— Постойте, — обернулась я, — вас что, уже просили сдать дом на сутки? 

«А ты что, думала, что ты одна из той экскурсии выжила?» 

Вот так новость… 



Девушка, сидевшая на ступеньках у входа в особняк и с отрешенным лицом смолившая одну сигарету за другой, была по-своему красива в золотистом свете заканчивавшегося дня. Сизый дым от очередной сигареты струйкой поднимался вверх, синея на фоне солнечного света. Рядом с ней стоял кейс, на котором примостилась сложенная кожаная куртка. Рыжеватые в отсвете заката волосы были собраны на затылке и закреплены парой шпилек, серые глаза смотрели на мир с безразличием, а того, что ботинки и джинсы заляпаны грязью, было почти не видно. 

— Ну, наконец-то, — протянула девушка, когда ее взгляд наткнулся на мявшихся у калитки людей. — Я уже думала, вы не придете. 

Стоявшие у калитки женщина в шали, невысокий щуплый очкарик и два пацана лет шестнадцати молча смотрели на девушку. 

— Меня Алиса зовут, — ровным голосом сказала та, затушив окурок о ботинок. — Я сняла этот дом, если вам интересно. 

Женщина в шали как-то странно дернулась, как будто что-то хотела сказать. 

— На сутки, — добавила девушка. — Вернее, на тридцать шесть часов… — Синий огонек газовой зажигалки с шипением воспламенил кончик новой сигареты. Алиса убрала зажигалку в карман, сделала глубокую затяжку и улыбнулась, выпуская дым вместе со словами: — Я вообще-то не курю, но тут особый случай, правда? 

Человек в очках неуверенно протянул руку к калитке. 

— Вы заходите, заходите, — зажав сигарету в зубах, усмехнулась девушка, надевая свою куртку. — Зря я, что ли, вас ждала?.. 



— Они сейчас войдут. Я слышу, как они дышат. 

— Молчи, Цепеш-ш-ш… 

— А если не войдут? 

— Как ты думаешь, зачем у нас есть Садовник? 

«Давайте-давайте. Надеюсь, они захватили оружие». 

— Лаура что, снова проснулась? 

— Она вообще не спит, тупая кукла. 

— Сейчас войдут… сейчас… сейчас… 

— Так пойди да встреть. 

— Всего четыре фигуры… неужели все пешки?.. 

— Это у тебя надо спросить. 

— Неужели тебе интересна его болтовня? 

— Все лучше твоей. 

— Пешка… Один конь — бесполезная фигура, бесполезная… эти два, похоже, тоже пешки… а последняя… 

— Ферзь? 

— Садовник, не входи без предупреждения! 

— Не думал, что вас еще можно напугать. 

— Нет. Еще не ферзь… пока. Но почти дошла. 

— Они открыли дверь! 

— Иди, встреть. 

— Пусть лучше Стая. 

— Тогда нам не достанется… 

— Не думаю. 

Шорох крыльев. 

Тихие смешки тех, кто разучился смеяться по-человечески. 

«Надеюсь, у тебя не все мозги отсохли, тетя Алиса…» 



«Тетя Алиса!» 

— Чего тебе опять? — сквозь зубы рыкнула я. 

«Они послали Стаю!» 

— Деточка, да они с вами разговаривают?! — удивилась женщина в шали. 

— Только Лаура, миссис Хорнби, — по возможности вежливо отозвалась я, открывая кейс и доставая обрез помпового ружья. 

При виде моей экипировки у окружающих синхронно полезли на лоб глаза: у мистера Эшера — изумленно, у миссис Хорнби — с ужасом, у Патрика и Робби — с нескрываемым восхищением. Люди, ведь Джеймс Бонд — ваша выдумка, как вы можете такому удивляться?.. 

— Погодите, — вслух оборвала собственные мысли я, — вы что, без оружия?! 

— Да, — уверенно отозвалась миссис Хорнби. 

— Нет! — хором с ней возмутились мальчишки и очкарик, когда-то бывший экскурсоводом в этом доме. 

Я вздохнула, признавая, что миссис Хорнби не без причины считали сумасшедшей. 

«Стая, тетя Алиса!!..» 

— Да слышу я, слышу, — буркнула я, заряжая в обрез патроны с картечью. 

Хорошо иметь друзей-охотников, подумала я, разворачиваясь на звук и нажимая на курок. 

Стая была красива в своей черноте крыльев, изящна в своей наготе, едва прикрытой узором человеческих лиц и мышиных тел. Странно, но я всегда, когда видела в своих кошмарах летучих мышей с лицами людей, была уверена, что где-то есть такая, как она — человек с мордочкой летучей мыши… 

Белая кожа, тонкие руки, женская фигура… 

Темная шерсть и нос «подковкой», и острый ряд зубов… 

Второй патрон был обычный. Картечь расшвыряла верещащих человеческими голосами мышей, пуля ударила Стаю в белое плечо. Где-то слева вместе с громким хлопком мелькнула вспышка — я резко обернулась на звук и увидела пошатнувшегося мистера Эшера, сжимавшего обеими руками здоровенный пистолет с «барабаном». Гос-споди, нашел, из чего стрелять! Интеллигент, там же отдача какая… 

То, что его выстрел снес Стае полголовы, я заметила потом, когда начали падать в полете уцелевшие мыши. 

«А ты мне врала, что стрелять не умеешь», — ядовито сказала Лаура в моей голове. 

— Так их можно убить? — сипло спросил экскурсовод, На лбу над очками у него поблескивала выступившая испарина. 

— Хочешь сказать, ты сюда пришел, не веря в это? — рассеянно усмехнулась я, распихивая по карманам патроны. 

— Я вообще плохо верю в происходящее, — признался Эшер, потирая явно пострадавшее от отдачи запястье. 

— Постой. 

— В чем дело? 

— А где остальные? 



Мужчина в красной простыне сидел на подоконнике. 

Эрика Хорнби всю жизнь верила в то, что дар ее прабабки по материнской линии все же передался ей. Но одно дело — просто верить, а другое… 

Если бы она знала классику мирового кинематографа, она бы не без усмешки воскликнула: «Я вижу мертвых людей!» Было бы забавно. 

Впрочем, сидевшего на подоконнике больше ничем нельзя было рассмешить. Это Эрика чувствовала практически кожей. Красная ткань складками свисала с тела мужчины — так, будто она была или очень тяжелая, или намокшая. Мужчина изучающе смотрел на Эрику мутными глазами. По сравнению с насыщенным багрянцем простыни лицо у него было не просто бледное, а скорее зеленоватое. Хотя, может статься, виноваты были накрывшие дом сумерки… 

— Ага, — удовлетворенно сказал мужчина глухим голосом, звучавшим так, будто звук шел не изо рта, а откуда-то из середины туловища. 

И спустил ноги на пол. Казавшаяся мокрой ткань оставила на подоконнике темные влажные потеки и, съехав с одного плеча мужчины, на секунду показала то, что было под ней. 

До Эрики внезапно дошло, почему простыня красная. 



Толстый слой пыли, оставшейся от Стаи, покрывал старинный паркет. 

Старинный паркет с изысканными загогулинами. Ох, Макс. 

— Кто еще остался? — спросила я вслух. 

«Не обольщайся — их еще много». 

Что-то в этом роде я и ожидала услышать… 

— Будем искать остальных? — осторожно спросил Эшер. 

Меня так и тянуло уточнить, кого он подразумевал под остальными, но я понимала, что моя мрачная ирония сейчас немного не к месту. 

— Как получится, — подумав, вздохнула я, рассеянно поглаживая ствол обреза. — Пройдем по дому. Если встретим — хорошо, если нет… 

— Понятно, — быстро сказал Эшер, облизнув побелевшие губы. 

— Лаура! — позвала я. — Давай, говори, кто там следующий? 

«Старая идиотка убегает от Красного», — проинформировала меня мертвая девочка. «Мальчишки залезли в библиотеку, к ним пока никто не пришел… А, тетя Алиса, понятно… Жди Спящего Дровосека, он как раз проснулся…» 

Красное я себе представляла, и иллюзий насчет судьбы «старой идиотки», коей наверняка была сумасшедшая миссис Хорнби, я не питала. 

— Спящего Дровосека? — переспросила я. — Он не железный, случаем? 

— Нет, — хором с Лаурой тихо сказал Эшер. — Это… мой бывший коллега. Тоже экскурсовод… когда-то был. 

— Тебе-то откуда знать? — обернулась к нему я. 

— Я в него сейчас целюсь. 



Патрик испуганно чертыхнулся: 

— Роб, ты где?.. 

— Выключатель ищу! — буркнул голос Роберта откуда-то слева. 

— Болван, фонарик тебе на что?!.. 

Робби только сердито засопел в ответ. Впрочем, ему стоило отдать должное: не успел Патрик вспомнить вторую строчку из «Отче наш», как лампы зажглись. Робби стоял около какой-то полки и морщился от резкого зеленоватого света, лившегося из-под пыльных плафонов на потолке. 

— Интересно, где это мы? — пробормотал Патрик, моргая, чтобы глаза привыкли к смене освещения. 

Меньше всего освещенное зеленью ламп место напоминало комнату из старинного особняка. От грязного кафельного пола так и веяло холодом, одинокий металлический шкафчик с оторванной дверцей демонстрировал свои гулкие пустоты, единственным обитателем которых была гнутая проволочная вешалка. Стены с облупившейся белесой краской были затянуты сырой и явно уже давно нежилой паутиной. Изъеденное временем, почерневшее зеркало, которое давно уже ничего не отражало, висело над железной тумбочкой, похожей на кусок унылого металлолома. 

— Интересно, как мы сюда попали, — помолчав, негромко возразил приятелю Роберт. 

— Ну, когда убегали от тех мышей… — неуверенно начал Патрик. 

— А мы убегали? — как-то странно посмотрел на него Робби. 

— Наверное, — облизнув губы, кивнул он. 

— Не хочу показаться занудой, — протянул Роберт и замолк. 

— Договаривай, — нервно дернул плечом Патрик. 

— Здесь нет дверей, Пат… 

— Это зависит от того, как ходить, — прошелестел голос оттуда, где висело черное зеркало. 

Робби, у которого странно и медленно перекосило рот, поднял взгляд выше и правее лица Патрика, которому меньше всего на свете в данный момент хотелось оборачиваться назад. По кафельному полу не то шаркнул, не то клацнул каблук, потом еще раз, потом еще — совсем близко, точнехонько за спиной мальчика, неотрывно смотревшего на то, как все сильнее искажалось лицо его приятеля. 

Если это стоит так близко, внезапно подумал Патрик, то я уже должен слышать его дыхание?.. 

— Здравствуйте, — тихо сказал все тот же голос. 

Патрику хотелось кричать, закрыв уши и зажмурив глаза. 

Потому что голос говорил без намека на дыхание. 



— Ферзь еще жива? 

— Все-таки ферзь? Садовник оказался прав, да? 

— Заткнись, кукла. 

— Почему? 

— Потому что куклам не положено язвить. 

— Сначала Стая, потом Дровосек… красивые ходы… 

— Хочешь быть следующим? 

— Хотя, тебе какая разница — ты же неживой… 

— Цепеш, тебя снова забыли спросить! 

— А где Садовник? 

— Пошел в библиотеку. 

— Решил культурно обогатиться?! 

— Там живые. Не думаю, что он с ними книжки читать будет. 

— А Красный? 

— Красная. 

— В каком смысле?.. 

— Уже не Красный, а Красная. Спускается на первый этаж. 

«Ну и дура». 

— Лаура! 

«Чего тебе?» 

— Не обзывай старших! 

«Ты зайди в мою комнату — и я тебе расскажу, кто тут старший». 

— Гроссмейстер, посоветуете что-нибудь? 

— Съесть коня. 

— И что дальше? 

— Гарде. 



Оборачиваться, чтобы увидеть того, на кого смотрел Роб, Патрику не пришлось. 

Подкованный каблук снова чиркнул по кафелю… 

— Похоже, вы заблудились, — полувопросительно прошуршал голос высокого, тенеподобного человека с длинными, то ли выцветшими, то ли седыми волосами и белесыми зеленоватыми глазами, слегка отсвечивавшими в падавшей на его лицо тени. 

Роб выдал какой-то странный, булькающий звук, неловко отвернулся, и его вырвало прямо на пол. 

— Издержки живого организма, — насмешливо прошелестел белоглазый, сверху вниз глядя на согнувшегося пополам подростка. 

Патрик облизнул уже изрядно изжеванные губы и совершенно неожиданно для себя спросил: 

— Вы кто? 

— Я мертвый, — бесстрастно глядя на выворачивавшегося наизнанку Роба, отозвался белоглазый. 

— Это мы знаем, — прочистив горло, брякнул Патрик. 

— И вам легче от этого знания? — дернул бровью тенеподобный, поворачивая зеленое в отсвете ламп лицо к мальчику. 

А на мертвеца он совсем не похож, подумал Патрик, глядя на него. Просто бледный очень, и глаза светятся. 

Ага, и слегка не дышит. 

Бледный улыбнулся, заметив взгляд Патрика, и даже не сказал, а тщательно выговорил: 

— Вы не знаете, что это за место и как вам повезло. Так что, пока я в настроении вам подыгрывать, я вам кое-что расскажу. Не все, не надейтесь, я все-таки плохое привидение. 

— Насколько… — слабо начал Роб, мучительно скривился, вытер рот и закончил фразу: — Насколько плохое? 

Бледный тип улыбнулся. 

— Я — Садовник, — сказал он. 

— Садовник? — переспросил Роберт, казавшийся еще более зеленым и куда более мертвым, чем «плохое привидение». 

— Не берите в голову, — усмехнулся Садовник. — Просто имейте в виду, что вам лучше избегать встреч со мной. Особенно — вне дома, в саду… А теперь — видите тумбочку? 

Патрик и Робби, как по команде, обернулись туда, куда смотрел бледный. 

— В ней, в ящике — две книги, — шелестел голос Садовника. — Два тома одной и той же истории. К человеку, имеющему при себе хотя бы один том, ни одно существо на территории особняка не смеет даже в мыслях прикоснуться. Поэтому все местные зовут эту комнату библиотекой… Намек понятен? 

Роб обернулся и вопросительно посмотрел на улыбавшегося уголком рта призрака: 

— То есть, вы разрешаете нам их взять? 

Садовник безразлично пожал плечами: 

— Они не мои; я не могу ни разрешать, ни запрещать их брать. Делайте, что хотите. 

— Спасибо, — задумчиво сказал Роберт. 

— Не благодари, — скривил губы Садовник, небрежным жестом взъерошив волосы на голове мальчика и шагая к черному зеркалу. — Просто не попадайся мне. 

От его прикосновения Робби замер, втянув голову в плечи, и подумал о том, что изгиб губ вовсе не означает улыбку. 

— Постойте! — окликнул призрака Патрик. — А как нам отсюда выйти? 

— Я не обещал рассказать всего, — неожиданно громко бросил Садовник, исчезая в черноте мертвого зеркала. 



Комната Лауры, комната с шахматами, место для восковой фигуры… 

Я остановилась и уставилась на цветные стекла большого, от пола и выше моего роста, окна. Когда я была здесь в последний раз, мы с Максом вышибли это самое окно, убегая от нашего бывшего спутника, и времени любоваться искусной работой не было. Теперь окно восстановили: дымчатое, без цветных примесей стекло — в середине, кругом — рамка из бликов цвета, с теми же дымчатыми разводами, что и на центральном фрагменте. На улице уже стемнело, и прямоугольник окна отражал наши с бывшим экскурсоводом освещенные лица. 

— Лаура? — наугад позвала я, не особенно надеясь на ответ. 

«Что?» — тут же отозвалась она. 

Чуяла, мерзавка, что я рядом с ее комнатой… 

— Где сейчас Колесница? 

«Спит». 

— Как это понимать? 

«Буквально. Садовник сейчас в подвалах, в библиотеке», — язвительно ответила девочка. «Так что можешь погулять по саду минут пять, пока он не учуял!» 

— То есть, Колесница не сама по себе?.. — пробормотала я. — Получается, она зависит от Садовника… 

— Его ведь тоже можно убить? — осторожно спросил Эшер, к чьему нелепому виду с пушкой в руках я никак не могла привыкнуть. 

«Садовника? — рассеянно спросила Лаура. — Да, наверное… но ты же не захочешь». 

— Это почему же я не захочу, интересно? — оторопело моргнула я. 

«Захочешь договориться. Так что лучше не ходи в сад — он изо всех здешних самый…» 

Лаура запнулась, как будто не могла подобрать нужного слова. 

— Самый — кто? — не выдержала паузы я. 

«Мертвый псих», — нехотя сказала девочка. 

— Больно надо мне с мертвыми психами договариваться, — мрачно усмехнулась я. — Мне живых девать некуда… Ну что, Эшер, пойдем на улицу? 



Солидная дама в красной ткани стояла, прислонившись к дверному косяку, и прислушивалась к разговору двух мальчишеских голосов: 

— И ты ему веришь? 

— Это хоть что-то! 

— И что, тянет проверить, правду тебе сказали, или нет? 

— Что я, идиот?.. 

— Знаешь, Роб, с учетом того, что нас вообще сюда потянуло — мы с тобой явно не самые умные ребята на свете. 

Женщина в красном сделала шаг на голоса и с тоской посмотрела в спины двум подросткам, осторожно шедшим по коридору. Их нельзя было убивать. 

Это было даже не обидно, а просто досадно. 

Но это было по правилам. 



Трава в саду была все такой же высокой и нескошенной, как тогда. Мы с Эшером пробирались мимо каких-то декоративно искромсанных кустов, ежесекундно замирая, прислушиваясь, оглядываясь. 

Была бы это компьютерная игра — я бы уже десять раз успела сохраниться. Один знакомый компьютерщик даже в шутку называл эту мою осторожность «инстинктом автосохранения»… Куда что девается? Где была моя хваленая осмотрительность, когда я не заткнула себе уши и просто не сбежала из этого особняка при первой возможности?.. 

Изящные окна дома горели лихорадочным желтым, рисуя на некошеном газоне полосы света. Небо, переходя от насыщенного индиго в кромешную черноту, терялось где-то над головой, но из-за постоянно маячивших в поле зрения огней особняка я не бралась утверждать, насколько звездным оно было. В саду стояла такая тишина, в которой постоянно мерещатся какие-нибудь посторонние звуки, но ничего, кроме сверчков… 

…сверчков?.. 

— Эшер, ложись! — шикнула я, ткнув ладонью в спину экскурсоводу. 

— Что?.. 

— Колесница, — отрезала я, падая в траву под каким-то очередным кустом. 

Механическое стрекотание лезвий… Оно мне столько раз снилось, что спутать его с чем-то другим было невозможно. Колесница тихонько прощелкала мимо нас, остановилась, развернулась… 

Я украдкой выглянула из своего хлипкого укрытия. Колесница неспешно двигалась, срезая траву. Над тихонько лязгающими, большим колесами на фоне все еще синего неба была четко видна обрисованная светом окон особняка человеческая фигура. 

Прищурившись, я попыталась разглядеть Садовника. 

Когда мне это удалось… Наверное, Эшер так и не понял, почему я встала во весь рост, да еще и побежала навстречу Колеснице. 

Я выскочила перед скрещением лезвий, уклонилась от хищно лязгнувшего металла и, перемахнув через борт Колесницы, дикими глазами уставилась на возницу. 

— Макс? — задавленным голосом спросила я. 

— Садовник, — прошелестел возница и, помолчав, добавил: — Алиса. 

— Ты меня помнишь? — моргнула я, не понимая, отчего у меня возникло стойкое ощущение того, что внутри перевернулось все вплоть до почек. 

Садовник совсем по-человечески пожал плечами и кивнул. Ему были очень к лицу длинные белые волосы, и светлые глаза, и серьезная чернота одежды. 

— Садовник, — глупо повторила я, невольно потянувшись к нему рукой — проверить, не привиделось ли… 

Он выглядел, как человек. Он был вообще очень похож на человека — настолько, что я не заметила, какие холодные и сухие у него руки, что у него не бьется сердце и не дышат легкие… Наверное, с моей психикой все-таки не все было в порядке. 

Он почти не изменился. 

Он просто умер. 

Этот простой факт дошел до меня через целую вечность, когда я осознала, что в ушах свистит ветер, Колесница упоенно стрижет лезвиями воздух, а я самозабвенно целую безнадежный труп. Такая новаторская форма некрофилии была сложна для восприятия, так что я ошеломленно замерла, пытаясь понять, что теперь делать. 

— Спокойно, — шепнул мне на ухо Макс… нет, уже все-таки Садовник. — Все в порядке. Все в норме. Успокойся. 

— Хороша норма, — истерически хихикнула я. — Ты же мертвый! 

— Извини, так получилось, — отозвался Садовник, пробудив во мне очередной приступ нездорового веселья. 

— А ты забавный, — выдавила я. 

— Какой есть, терпи… — усмехнулся он и тут же посерьезнел: — Уходи отсюда. Я, конечно, плохой призрак, но не настолько, чтобы тебя не предупредить. 

— Плохой? А что, есть хорошие? 

— Есть парочка, — задумчиво ответил он. — Конюх и Книгочей. Они помогут выбраться, могут кое от кого защитить… А ты, как я погляжу, собралась тут все умертвия упокоить? 

Я зарылась лицом в его неправдоподобные волосы, пахнущие скошенным сеном, и удовлетворенно угукнула. 

— И думать забудь, — тихо отрезал Садовник. 

— Почему?.. 

— Потому что сам дом ты все равно не убьешь. 

— Как отель «Overlook»? — усмехнулась я. 

— Не смешно, Алиса. Хуже. Стоп, — приказал он Колеснице. — Давай присядем, я тебе кое-что расскажу. 

Забавно, подумала я. Очень забавно вот так сидеть и слушать рассказы умертвия, глядя на проклюнувшиеся в небе звезды. 

Какого черта мне это понравилось? 



Это началось не так давно. 

Старая аристократка, содержавшая дом после кончины завещавшего здание искусству сумасшедшего, одним прекрасным утром была найдена повесившейся. Очень неудачно повесившейся, надо сказать. Старуха умерла не от асфиксии, не от перелома или смещения шейных позвонков. В последний момент узел соскользнул с крюка для люстры, и домовладелица свалилась под лестницу, на декоративную вешалку. Можно сказать, она сама себя посадила на кол. На-кол-сажатель — Цепеш — имя существа с кольями вместо рук. Это только одна история… 

До Цепеша были и Стая, и Красное, и Книгочей, и, конечно, Садовник и его Колесница. После Цепеша были Спящий Дровосек, Кукла, Конюх, Шахматы, Красавица. До Садовника было только Зеркало, но с него все всегда начинается и на нем всегда заканчивается. Садовник — самый человечный и оттого самый страшный из всех. Он жалеет Зеркало. И это всегда заканчивается плохо. 

В доме есть две Книги. Два тома одной истории. Зеркало их очень хорошо помнит — как помнило всегда, и в первый раз, и во второй. 

Того, кто несет при себе Книгу, обитатели дома не в праве трогать. Даже Садовник пропустит такого человека. 

Но Книги тоже умеют шутить. 

Ты слушаешь, Алиса? Это хорошо, что ты слушаешь. Неплохо бы, чтобы ты это еще и запоминала. О понимании я молчу. 



— Роб? 

Патрик остановился, прижимая к себе портфель с книгой, и огляделся. 

Дама в красной ткани, поначалу напугавшая их почти до потери сознания, провела рукой над их головами, будто жалея, что не может их коснуться, и, покачав головой, ушла. Из-под кровавой ткани виднелись не прикрытые кожей мышцы и сухожилия. Безглазый мужчина, издававший нутром какое-то влажное чавканье, только посмотрел в их сторону глазницами, из одной из которых, чуть шевелясь, торчала конвульсивно дергавшаяся пешка, и равнодушно прошел мимо. Безумно красивая лицом блондинка с разбитыми губами и нелепо перекошенной фигурой потянулась к ним торчавшей из-под ребер рукой, разочарованно цокнула языком и пропустила их. В каком-то из коридоров они видели фигуру Садовника, несшего кого-то на руках и что-то бормотавшего вслух. Краем глаза заметили проводившую их взглядом восковую фигуру… 

— Роб? Ты где? 

Парень стоял в коридоре со своим портфелем. Один. Роберта рядом не было. 

— Роб?! 

Рядом что-то прошуршало. Патрик развернулся на звук и выставил перед собой портфель с книгой. Перед мальчиком стояла девушка в кожаной куртке, рукава которой скрывали ее запястья и кисти рук. Глаза у девушки были завязаны белой тряпкой. 

— Живой, — сказала она. — Здо́рово. 

— Ты не можешь ко мне прикоснуться, — как заклинание, жестко сказал Патрик. — У меня Книга. 

Девушка обиженно надула губки, издала разочарованный ахающий звук. И, выбросив вперед левый кол, проткнула Патрика насквозь. 

— У тебя нет Книги, — спокойно сказала она. — Над тобой пошутили, маленький живой мальчик. Книги ничьи, ими никто не может владеть — и уж точно не может заставить их всегда быть в одном и том же месте. 

Задыхаясь, захлебываясь кровью из пробитого легкого, Патрик тряхнул портфель. Он был пуст. 

— Тебе разве не сказали? — сочувственно спросила девушка, всаживая в него второй кол. 

Когда она ушла, беззвучно смеясь безумным смехом и рассыпаясь на частицы пыли, Патрик остался лежать на полу. Доски паркета впитывали его кровь. Прошло не меньше десяти минут прежде, чем Патрик встал, опираясь о свой правый кол, пошатнулся и попросил: 

— Завяжите мне глаза. 



Первое Зеркало принес старый хозяин. Он довел свою мать до самоубийства и замуровал ее тело в ее спальне. Первое Зеркало почти всегда плакало и не хотело… жить? Оно не было живым. Значит, оно просто не хотело быть. 

Зеркало всегда старше остальных, даже Садовника. Все обитатели дома бродят по особняку, пока Зеркало не спит, и ищут освобождения. Они освобождаются только тогда, когда кто-то занимает их место. Для этого им и нужно убивать. А Зеркало замуровано. Его за все время смогли освободить только один раз — зарезав в закрытой комнате девочку Лауру. С тех пор она и сходит там с ума, мечтая о свободе. 

А как ты думаешь, зачем она просила тебя ее убить? 

Да, ее можно убить, поверь в это. Ведь ты уже сделала свободными Стаю и Дровосека. Бывают моменты, когда мне тоже хочется попросить тебя о свободе, но мне просто нравится с тобой общаться. Мне, пожалуй, еще чуть-чуть рановато. 

Тебе, похоже, тоже нравится мое общество? 

Что ж, постараюсь не испортить впечатление. Ты когда-нибудь слышала, как мертвецы играют на пианино? 



Эшер осторожно прошел к углу дома. Колесница молчала, забытая где-то в саду, заброшенная хозяином. Запястье страшно болело, но, если об этом не думать… 

В окне показалась красивая девушка — юная блондинка, прижимавшаяся к стеклу изнутри кончиком носа и тоскливо глядевшая из неосвещенной комнаты на улицу. 

Живая — не живая?.. 

Блондинка шмыгнула носом. 

Живая — не… 

— Он здесь, — пропела красавица звучным сопрано, дребезгом отозвавшимся из-за стекла. — Он здесь, он здесь. Он здесь, он здесь — он здесь, здесь, здесь. Он здесь, он здесь, он-здесь-онздесь… 

Когда Эшер шарахнулся от окна, он заметил ее уродство и третью руку, когтями скрежетавшую по стеклу изнутри. Зажмурившись, он выстрелил на ее чудный голос. Стекло разлетелось на куски. Пение перешло в надсадный визг. Не открывая глаз, Эшер выстрелил еще два раза, и только потом посмотрел в ее сторону. 

Красавица хрипела, удерживая голову на шее двумя оставшимися руками. Эшера затошнило, и он выстрелил еще раз. 

Хрипы смолкли. 

Только тогда он расслышал стрекотание легких колес за своей спиной. 



Пожалуйста, не плачь. 

Я не хотел тебя расстраивать. Извини, я правда не хотел. Ты испугалась музыки? Прости меня, пожалуйста. Иди ко мне, успокойся. Все будет хорошо. 

Ведь ты же затем и пришла, чтобы все стало хорошо, правда? 

Вот, ты больше не плачешь. Лаура тоже — она разучилась, по-моему. Что? Я? Я не пробовал. 

И — знаешь, что бы я тебе сейчас посоветовал? 

Просыпайся, Алиса. Срочно просыпайся. 

— Просыпайтесь, Алиса! Просыпайтесь, давайте же! 

— Что такое? — хрипло спросила я, открывая глаза. 

— Слава богу, — выдохнул пацан — один из тех двоих, кто пришел в особняк вместе со мной. 

— Где, черт возьми… — начала я с осадком разочарования в душе, садясь и осматриваясь. 

И осеклась. 

Я же помню, я была в саду. Так какого черта я на конюшне, если это, конечно, конюшня?.. 

Стоп. Мне рассказывали… (кто?.. что?.. когда?.. о чем?..) 

Не помню. 

— Где мы? — тихо спросила я, глядя на насмерть перепуганного парня и мучительно пытаясь вспомнить, как его зовут. 

— На конюшне, — подтвердил мои догадки парень. 

— И?.. 

— Лечим Эшера, — нервно дернув головой, сказал пацан. 

— Чего?! 

— Его переехала Колесница, миледи, — хрипло сказал голос у меня над ухом. Я обернулась и уставилась в мертвую серость мутных глаз слегка размытого невысокого бородача. 

— Колесница? — тупо переспросила я. — И что, он остался жив? 

— Он уцепился за дышло и не попал под ножи, — пояснил новоявленный помощник. — Садовника в ней не было, так что ваш товарищ отделался тем, что его проволокло по земле от дома до конюшни. 

— Вы, должно быть, Конюх, — отчего-то успокоившись, сказала я, опираясь о дымчатую руку призрака (на этот счет сомнений у меня не было) и вставая на ноги. 

— Вы меня знаете? 

— Садовник рассказал, — отмахнулась я. 

— Вы его тоже видели? — широко распахнутыми глазами посмотрел на меня парень. Роберт, вспомнила. Точно. Его зовут Роберт. 

— Видела, — коротко кивнула я. «Ага, и даже узнала…» 

— И вас он тоже не тронул, — протянул Конюх. — Странно… 

— Он же псих, насколько я знаю, — усмехнулась я, нащупывая под курткой свой обрез и окончательно успокаиваясь. — К тому же, я знала его при жизни. Милый был человек. 

— Так это он вас сюда принес, — пробормотал Конюх. — Очень странно… 

— Погодите, — прищурилась я, — вы как-то не похожи на остальных… 

Конюх моргнул, непонимающе на меня глядя, и рассмеялся: 

— Конечно, я же умер своей смертью! Меня держит только Зеркало, но я ему не подчиняюсь. 

— Ей, — машинально поправила я. 

— Тоже Садовник рассказал? — перестав улыбаться, спросил призрак. — Рассказал — и не тронул? 

— Что там такое? — послышался из-за стены дребезжащий недовольный голос. 

— Девушка, — отозвался на голос Конюх, не спуская с меня глаз. — Живая. Вроде бы нормальная. Ее принес Садовник. 

— Зачем? — удивился голос. 

— Он ей рассказал про Зеркало, — вместо ответа прибавил Конюх. — И она все еще живая. Можешь сам посмотреть. 

Из-за стены показался тощий молодой человек в длинном темно-коричневом пиджаке. Он с любопытством посмотрел на меня большими темными глазами, задумчиво кривя тонкие губы. На его скуластом лице такие глаза, какие были у него, смотрелись немного странновато — если бы они были светлыми, он, пожалуй, напоминал бы мне какое-нибудь забавное тощее насекомое вроде стрекозы или богомола. Человек пожевал губами, несколько раз сплел и расплел обратно тонкие бледные пальцы и признал: 

— Она действительно живая. За рассудок не поручусь, но то, что живая — это факт. 

— Вы — Книгочей, — спокойно кивнула ему я. — Очень приятно познакомиться. Меня зовут Алиса. 

Призрак смешно заморгал своими глазищами и, смешавшись, осторожно пожал своей бледной, узкой ладошкой мою руку. 

— Не волнуйтесь, я в своем уме, — устало усмехнулась я. — Не возражаете, если я закурю?.. 

— Нам нет нужды волноваться за свои легкие, — язвительно отозвался Книгочей. — Курите на здоровье. Кстати, ваш друг вполне способен стоять и при должной поддержке — ходить. Предлагаю переждать ночь, и… 

— Я останусь, — спокойно перебила его я, прикуривая сигарету. 

— Она ненормальная, — грустно признал Книгочей, страдальчески заплетая пальцы. 

— Меня никто не тронет, — уверенно усмехнулась я, выпуская вместе со словами дым. — Если уж не тронул Садовник, согласитесь… 

— У Садовника свои опарыши в голове, — буркнул тощий призрак. Робби от этой реплики ощутимо передернуло — что поделать, богатое воображение… — Никто не может сказать, как он поведет себя в следующий момент. К тому же, он очень талантливо не договаривает, как в случае с этим юношей, так что ему не стоит доверять. 

— Я не говорила, что я доверяю ему, — отрезала я. — Я себе доверяю. Я точно знаю, что меня не тронут. 

«Да ты и правда сумасшедшая, тетя Алиса…» 

Заткнись, Лаура. Я тебя теперь знаю. Я тебя теперь взорву к чертой матери вместе с домом, и дело с концом. Тебе от этого легче? 

«На чердаке есть несколько динамитных шашек…» 

— На чердаке есть несколько динамитных шашек?! — от неожиданности выронив сигарету, переспросила я. 

— Тоже Садовник сказал? — попятился от меня Книгочей. 

— Какого черта здесь на чердаке динамит?! 

— Бонус уровня, — сказал мальчик Роберт и так засмеялся, что меня замутило. 

— Миледи, — прогудел Конюх, дотрагиваясь до моего плеча дымчатой рукой, — я могу принести динамит. Вы сможете подождать полчаса? 

— Легко, — улыбнулась я, затаптывая окурок. — Только, если несложно, поищите там взрыватель. 

— И вы пойдете в комнату с Зеркалом? — уточнил Книгочей, проводив взглядом растаявшего вместе с призрачной лошадью Конюха. 

— Да. 

— И взорвете ее? 

— Да. 

— Вот так, просто, пойдете и взорвете? 

— Да. 

— Вместе с домом? 

— Если будет нужно. 

— Мои поздравления, — сердечно сказал Книгочей, прижав руки у груди. 

— Прошу прощения?.. 

— Вы сошли с ума. 

— Я должна этому радоваться? 

— Вы? Не знаю. А я — пожалуй, да, — серьезно произнес призрак. 

Странно, но когда он так говорил, он совсем не казался сколько-нибудь смешным. 



— Гарде! 

— Мат, — возразила я, нажимая на курок. 

Да, с психикой у меня однозначно были проблемы. Во всяком случае, вид размозженной головы меня уже совсем не трогал. 

Вынуть стреляную гильзу, вставить патрон… 

«Тетя Алиса, что происходит?!» 

— Ты дышишь? Ты живая?.. 

— Отвали. 

Выстрел. Колья падают на пол. Чудный звук. 

Вынуть стреляную гильзу, вставить патрон… 

«Тетя Алиса?!» 

Если ты решила испугаться — поздновато. 

Вихрь красной ткани. Разворачиваюсь на мелькание цвета. Здравствуйте, когда-то вы были миссис Хорнби. До свидания. 

Вынуть стреляную гильзу, вставить патрон… 

«Тетя Алиса, что вы хотите сделать?!!» 

Знаешь, Лаура, в моем родном языке есть такое милое выражение — «всех убью, одна останусь». Это в данном случае про меня. 

Знакомая кукла с восковым лицом… Вы, кажется, жаждали освобождения?.. 

Вынуть стреляную гильзу, вставить патрон… 

— Алиса, осторожно, — сказал знакомый голос. Холодные руки удержали меня от падения с лестницы. 

— Спасибо, Макс. Прости, Садовник… Сколько еще?.. 

— Не хочу тебя расстраивать, но остались Конюх, Книгочей, я и Лаура. 

— Как — и все?! 

Кажется, его позабавило мое разочарование… 

Впрочем, я была разочарована гораздо больше, когда Конюх не нашел в особняке взрывателей. Что ж… Лаура, детка, ты, кажется, предлагала тебя застрелить?.. 

— Тебя проводить? — спросил Садовник, опираясь плечом о косяк двери и с любопытством на меня глядя. 

Я задумалась. Руки у меня не дрожали. Куда идти, я знала. Что делать — тоже. Что дальше — … 

— А что дальше? — спросила я. 

— Прости, не понял?.. 

— Что дальше? Я убью ее, и что? 

— Дом очистится, — пожал плечами призрак. — Мы все упокоимся. Ты вернешься домой, забудешь все это к чертовой бабушке — или заделаешься здесь экскурсоводом… Как перспектива? 

— Что-то тебя на черный юмор потянуло, — усмехнулась я. — Экскурсоводом, как же… 

— Ну, или напишешь про нас книжку, — продолжил мысль он. — Как жила-была девочка… 

— …сама виновата, — подытожила я, невольно улыбнувшись. — А это мысль… Хотя, здесь у вас вроде есть какие-то книги?.. 

— Есть, — поморщился он. — Трехтомник по проклятиям «для чайников». 

— Трехтомник? — прищурилась я, спускаясь вниз по лестнице. — Их же вроде две? 

— Третьего тома не хватает, — нехотя отозвался Садовник. 

— Лаура рассказывала? 

— Да нет, я их как-то прочел… 

— И что? 

— Концовки нет. Значит, должен быть третий том, логично? 

— О, мой мертвый друг, ваши рассуждения логичнее, чем у иных живых, — усмехнулась я. — Лаура? Ты там что притихла? 

«Я жду, тетя Алиса», — смиренно сказал ее голос у меня в голове. 

— Иду, иду… 



Книгочей, приложив тонкую руку к губам и переворачивая страницы потрепанного томика, поднял глаза. Девушка, улыбаясь, подошла к двери, за которой ждало Зеркало, и, подняв в руках обрез, кивнула. Глаза у нее были широко открыты — как у смертельно напуганной, или как у ребенка, или как у идиота, накачанного наркотиками. Шедший за ней следом темный силуэт Садовника кивнул в ответ и коснулся двери в комнату, открывая ее. И отступил, пропуская девушку. 



«Привет, Алиса». 

Обрез выпал у меня из рук. 

Я уставилась на зеркало. 

На Зеркало. 



Книгочей посмотрел в книгу, на странице которой проявились строчки, и прочел их. Без выражения, но запоминая каждое слово. В книге было написано: «И Садовник закрыл за ней дверь». 

И Садовник закрыл за ней дверь. 



Здесь не было никакой девочки. Здесь вообще ничего не было, кроме зеркала. 

А в Зеркале отражалась я. 

Смешно, подумало Зеркало, глядя, как странное отражение поднимает с пола обрез помпового ружья и приставляет ствол к подбородку. 

— Макс! Макс!! Садовник, что это такое?!!! 

Зеркало посмотрело на свое кричащее отражение и отметило тот факт, что крик прекратился после выстрела. 

Зеркало звали Алиса. 



— Привет, Книгочей. 

— Привет, Садовник. 

— Что это у тебя? Книга? 

— Да. 

— Третий том? 

— Да. 

— И… как?.. 

— Будешь смеяться. У него тоже нет концовки. 



Здравствуйте. Если вы меня слышите, не уходите, пожалуйста. Мне так одиноко в этих стенах. Я вам что-нибудь расскажу, а вы за это откроете мою дверь. Или пойдите в подвалы — там есть комната, библиотека. В ней лежат три книги. Первая — про одну старую леди, вторая — про девочку Лауру, а третья — про меня. Я пока не знаю, про кого будет четвертая — но вы ведь не уйдете? Может быть, она будет про вас? 

Но это нескоро. А пока — не надо пугаться. Давайте поговорим. 

Да, если будете уходить — передайте мои проклятия моему чудесному Садовнику. 

Вы его наверняка встретите. Он такой милый, когда мертвый. 

Может, он убедит вас остаться.

© citywatch, 2004-2008.