Track 1.

Утро выдалось не таким уж страшным, вопреки всем моим мрачным ожиданиям. По сравнению со вчерашним вечером, по десятибалльной шкале — на твёрдую восьмёрку.

Впрочем, суждение это было предвзятым, признала я, втыкая (другого термина и не подобрать…) в красные от недосыпа глаза контактные линзы. Взор в зеркале, к слову, был хмур и полон страдания, что являлось моим стабильным выражением лица после любого длительного общения с транспортом, тем паче — с самолётом. Глаза протестующе слезились, неопределённо-пепельные волосы стояли колом, и весь образ наиболее всего напоминал какого-нибудь неандертальца утром с перепоя.

— Другие не лучше, — хриплым голосом сказала отражению я, принимаясь чистить зубы.

Времени на сборы мне вполне хватало на то, чтобы спокойно заштукатурить круги под глазами, гостившие на моем лице, пожалуй, еще с выпускных классов, подкрасить ресницы, пригладить авангардное гнездо, топорщившееся на голове, и плавным (чтобы не расплескать мысли в голове) шагом спуститься во двор, где уже полчаса скучал в ожидании служебный автобус.

Еще вчера вечером, зеленолицая и ничего в этой жизни не желающая по образу и подобию буддистского лесного слона, я мимоходом успела познакомиться со своими грядущими спутниками и разведать обстановку. Русских в группе из от силы полутора дюжин человек кроме меня не было, зато была кругленькая восторженная хохлушка Оля, китаянка Лан Ся, когда-то ездившая на языковую практику чуть ли не в мой университет, и полиглот из Швеции, дико бесившийся, когда его пытались назвать Ларсом. Последний, кстати говоря, здорово разряжал обстановку: вчера, например, откопал где-то гитару и с кошмарным акцентом спел про желтую субмарину, напомнив мне наших панков во главе с Горшком и изрядно развеселив британскую составляющую группы. Помимо шведа, китаянки и украинки я успела разглядеть легкомысленно одетую американку, как-то не тянувшую на искусствоведа в своих непонятно на чем державшихся джинсах, серьезного и, кажется, слегка напуганного словенца, пару японцев, пухленькую итальянку (ее, кажется, звали Карла) и похожую на грустного крокодила англичанку. Разумеется, не все, как я или тот швед, приехали поодиночке — британцев, к примеру, было человека четыре, но им и карты в руки на своей суверенной территории. Не знаю уж, по какому принципу нас отбирали — уж наверное, не как ведущих специалистов в области культуры и искусства. Когда я высказала эту мысль вслух, шведский гость, чье имя писалось, как Ларс, но произносилось, как Лаш, пожал плечами и упомянул шоколадную фабрику Чарли. Что ж, наша ситуация действительно чем-то напоминала сказку Роальда Даля: молодые искусствоведы вместо детишек, особняк Грейстоуна — фабрика Вилли Вонка, гранты, предоставленные университетам — золотые билеты в шоколадках… аналогия была очень точная. Только вот я сильно сомневалась, что Грейстоун открыл свой особняк для посещения потому, что ищет, кому бы его передать. Скорее всего, просто надоело сопротивляться истерикам ЮНЕСКО…

Засовывая руку в рукав плаща, я подумала о том, зачем же сэру Грейстоуну было держать дом под замком столько лет. Рекламный ход с нагнетанием таинственности? Двадцать шесть лет подряд — вряд ли. Из вредности? Хм, тоже вариант. Может, по завещанию предков — что-нибудь вроде «не пускай чужих две дюжины лет, а то не видать нам рая»? Глупо.

И потом — что такого в этом особняке, чтобы над ним так трястись?..
Помахивая чемоданом, я ступила на борт автобуса.

— Саш! — немедленно сообщила о своем местонахождении Оля. — А я тебе место заняла!..

— Спасибо, — подавила зевок я, садясь у окна и откидываясь на сиденье. Удобнее от этого мне не стало — по причине довольно большого роста затылок вместе с заколкой упирался в край подголовника.

Погода на улице была истинно британская и способствующая сну. Густой туман висел в листве деревьев, тихо переговаривались водитель и приставленный к нашей группе охранник, что-то бубнило включенное радио.

— Нам долго ехать? — помолчав, тихонько спросила у Оли я.

— Полчаса, — пожала плечами она. — Может, минут сорок. Сейчас остальные соберутся — спросим…

— Я лучше немножко посплю, — все же зевнула я, сползая в кресле так, чтобы голове было комфортней. — Пихни меня, когда будем подъезжать, если не трудно…

Воткнув в уши «бананы» от плеера и закрыв глаза под давно ставшее классикой «Paint It Black», я невольно подумала о том, как интересно устроена жизнь. Каких-нибудь три года назад я и не думала, что когда-нибудь побываю в особняке Стивена Э.П. Грейстоуна. Да что там: лет пять назад я вообще не знала, кто это такой…

Жизнь состоит из набора взаимосвязанных случайностей, думала я. Они собираются в цепочки, нанизываясь на нитки времени, сплетаются, завязываются в узлы, рвутся… По большому счету, большей путаницы, чем человеческая жизнь, придумать сложно: разве что изначальный хаос побьет ее рекорды в беспорядочности. Оно и правильно: если все упорядочено, распределено и известно заранее — это уже не жизнь, а алгоритм для программы.

Странные мысли для гуманитария. Наверное, я — гуманитарий-мутант…

Автобус тронулся с места, а я пыталась вспомнить, с какой случайности началась та цепочка, которая завела меня сюда.

Это оказалось не так уж сложно…

Где-то за год до окончания школы моя подруга из параллельного класса на лето ездила в Англию. Помнится, в ту пору я грустно завидовала ей, вскапывая какую-то грядку в дремучем Подмосковье и запрещая себе даже мечтать о таких поездках, но это к делу не относится. Кажется, в тот вечер я зашла к ней — поиграть в бильярд, или взять на пару дней словарь Лонгмэна, или помыть кости Аньке из 11 «А» — точно не помню. Вечер был свободен, учеба еще не началась, а у Насти на стоп-кадре стояла кассета с записью какого-то английского спектакля.

— Супер вещь, — кивнула на видеомагнитофон Настя. Я скептически посмотрела на носатую рожу огурцом, мигающую в режиме «паузы». — Хочешь, на начало отмотаю?

— Ын ынглиш? — не без сарказма поинтересовалась я, вспомнив, что грядут экзамены по устной речи.

— Конечно!

— Интересный?

— Ну а то!

— Давай, — вздохнула я скорее для вида, чем по правде. Думаю, вы понимаете, о чем я: посмотреть спектакль на языке оригинала — неимоверное удовольствие, особенно если язык хороший, «настоящий», а не рафинированный голос диктора.

Настя отмотала кассету на начало, и мы сели смотреть. И я с растущим изумлением поняла, что «носатая рожа огурцом», которую я видела на стоп-кадре — потрясающий актер. Через тридцать секунд просмотра я перестала думать по-русски. Через сорок — забыла, что это спектакль. Я на полтора часа выпала из реальности, а если честно и по-простому — выпала в осадок. Последнее означало, что у меня отвисла челюсть, пошло обильное слюноотделение, а все внутренние органы, согласно ощущениям, отвалились и ссыпались в одну невнятно попискивающую кучу.

Иными словами, когда спектакль кончился, и труппа вышла на поклон, я была в силах только ткнуть в экран и спросить:

— Кто это?

Это был первый раз, когда я увидела Стивена Грейстоуна.

Надо сказать, что я никогда не была склонной к фанатизму: не вешала на стены плакаты любимых групп, не ломилась за автографами, не тратила безумные деньги на атрибутику… Но, спроси меня тогда в лоб, чего я хочу, я бы без колебаний сказала: в Англию. А там — сама разберусь.

Отойдя от первого впечатления, я осторожно высунула нос в Интернет и зашла в «поиск». Количество ссылок (в том числе — русскоязычных), выпавших с фамилией Грейстоуна, повергло меня в продолжительный шок. Стивен Эндрю Патрик Грейстоун, пятьдесят лет, ирландско-валлийские корни, холостяк (однако имеется долгоиграющая девушка), актер, художник, меценат, имеет свою школу искусств в Сохо, особняк, к которому никого не подпускает на пушечный выстрел, играет в таких-то театрах… В скандалах не участвовал, с властями не ссорился, репутация чиста, как платье невесты. И мы его все ой как любим и уважаем, и все в том же роде.

God damn, по тексту Бомарше.

Выходило, что поклонников у него столько же, сколько китайцев в Китае. Может, не такие армии, как у Джонни Деппа или Аль Пачино, но он и снимался не так часто. Это меня несколько отрезвило. Для семнадцатилетней «девочки-ромашки» романтические увлечения Идеальным Мужчиной в порядке вещей, подумала я тогда. Вздохнула, подсчитала разницу в возрасте и километрах, почитала умную книжку по психиатрии и за какой-то месяц вырастила из буйной мечтательной поросли сдержанный кустик искреннего уважения. Настя в ту пору отчаянно «фанатела» то по Брэду Питту, то по Ди Каприо (который лично у меня вызывал практически рвотный рефлекс), и я на ее порывы написать Любимому Актеру длинное слезливое письмо только хмыкала и советовала почитать труды Фрейда.

Так или иначе, со временем кустик уважения усыхать не собирался, а только приобретал профессиональные черты.

И вот — новая случайность.

Средства массовой информации в сфере культуры завыли не своими голосами: законсервированный на двадцать с лишним лет особняк Грейстоуна открыт! Предоставлено несколько грантов для студентов-искусствоведов на посещение этого белого пятна на культурной карте мира!..

Когда я узнала, что все-таки прошла по конкурсу на предоставление гранта, я кивнула, сказала «спасибо», пожала руку бордовой от гордости кураторше и пошла домой. Это потом, через несколько часов, я бегала по квартире и орала песни (чуть ли не про Ёхана Палыча), распугивая окружающих и упихивая вещи в свои скромные чемоданы. Впрочем, за полтора часа до самолета я, как полагается, села «на дорожку», проделала несколько несложных дыхательных упражнений, окончательно успокоилась и с легким сердцем поехала в аэропорт.

Так что теперь, ощущая вибрацию ехавшего по шоссе автобуса и внимая размеренно бубнившим в наушниках Megaherz (такая мешанина, как у меня на флэшке, Городецкому и не снилась), я была спокойна, как смерть, и лишена иллюзий, как эль-ин в трансе аналитика.

Когда автобус, наконец, остановился, немцы в наушниках как раз тянули свое фирменное: «Tötet, tötet den DJ…» Оля исполнительно пнула меня в бок, сигнализируя о прибытии. Я дернула головой, освобождая для внешнего мира правое ухо, подождала, пока народ перестанет толпиться у выходов, и шагнула наружу.

За время нашего путешествия туман успел перейти в дождик, на который предусмотрительная часть экспедиции мгновенно среагировала открывшимися зонтами. Мы с Олей пристроились под напоминавшим тент монструозным зонтиком Лаша, ибо у моей попутчицы зонта не было, а свой мне было лень доставать.

— Проходите, — приветливо кивнул кто-то из местной охраны, маячивший на пороге особняка. — Сейчас подойдет мисс Эвелин, она вам покажет комнаты, в которых вы остановитесь…

— Что слушаечь? — почти точно по-русски поинтересовался Лаш. В интонацию и ударение, стоит заметить, он всяко попал безупречно.

— Рюска музик, — вспомнив попытки выучить шведский, выдала я.

Лаш утробно хохотнул и предложил уже на языке Шекспира и Толкина:

— Давай лучше по-английски!..

Я была не против.

Рядом с нами внутрь особняка, складывая мокрый зонт, просочилась, очевидно, отчаянно трусившая Лан Ся. Честно говоря, только по ее виду я поняла, как все нервничали…

«Так, — на секунду замерев, сурово сказал мне рассудок. — Я никому не причиняю вреда и не желаю ничего, кроме самого простого, как слон в лесу…»

Буддистская притча помогла. Достигнув состояния «слона», я вежливо улыбнулась спутникам и, аккуратно повесив на руку плащ, зашагала за подошедшей к нам мисс Эвелин. К тому моменту, когда мы с Олей зашли в одну из гостевых комнат, в левом ухе как раз душевно пели о том, что «все идет по плану».

Я сочла это хорошим знаком.

Track 2.

В комнате, в которую нас провел молодой человек, которого я сначала посчитала охранником, очень уютно и очень по-английски потрескивал камин. На противоположной окнам стене висела большая картина, в которую почти все впились профессиональными взглядами.

— Франсуа Милле, — определил словенский студент, стоявший ближе всех.

Я про себя прикидывала стоимость интерьера, с учетом уникальности, древности и так далее. Руки невольно потянулись за блокнотом — записать мысли по этому поводу, но я сдержалась, напомнив себе, что у меня на это будет еще два дня, как минимум. Мой взгляд скакал с картины на каминную решетку, с решетки на резные кресла с разными спинками, с кресел на фигурные ножки длинного стола, со стола на рисунок паркета…

— Присаживайтесь, — пригласил нас звучный голос, который несколько лет назад читал сонеты Шекспира в формате МР3 в рамках литературного проекта, приуроченного к юбилею Вильяма Батьковича.

Неудивительно, что все обернулись на звук.

Грейстоун для своих пятидесяти с гаком выглядел весьма неплохо. Как оказалось, он был довольно высок — где-то на полголовы выше меня, когда я на каблуках, а это немало. В общих чертах, на него стоило бы равняться многим нашим бизнесменам, обремененным пивными животиками. Он напоминал какую-то хищную птицу — серые, поседевшие волосы, острый нос с горбинкой (когда-то сломанный, подумала я), худощавая фигура, пиджак мышиного цвета поверх черной водолазки. Впрочем, с таким голосом, как у него, Грейстоун смело мог позволить себе внешность циркового уродца — и тоже пользоваться популярностью. Пока мы рассаживались за столом, хозяин дома скользил по нам взглядом. Выражение лица у него при этом было совершенно никакое — наверное, подумала я, так и должно быть. Он же постоянно что-то на нем изображает, должен же быть отдых…

— Здравствуйте еще раз, — удивительно мягко, что совершенно меняло его хищный облик, поприветствовал нас Грейстоун, останавливаясь спиной к камину. — Меня зовут Стивен Грейстоун, я хозяин этого дома. Здесь очень давно не было никого из профессиональных историков или искусствоведов, так что я прекрасно понимаю, что этот визит для вас — своего рода карт-бланш. Так что я очень рад тому обстоятельству, что именно мне выпала честь показать вам особняк. Делать я это буду, разумеется, не в одиночку — по любым бытовым вопросам обращайтесь к мисс Эвелин, с которой вы уже знакомы, а исторические и искусствоведческие справки здесь дает ваш нынешний гид, — Грейстоун кивнул на человека, который провел нас в эту комнату, — Сидни Эшер, мой консультант по антиквариату. Еще вам будет полезно познакомиться с мистером Стоксоном, начальником охраны, но, надеюсь, это не будет вызвано какими-либо накладками в системе безопасности дома.

Грейстоун отошел от камина и, опершись ладонями о спинку свободного стула, слегка улыбнулся:

— Что ж, теперь вы знаете, в какой компании проведете ближайшие дни… Давайте знакомиться?..

В английском языке есть словечко «friendly», которое можно буквально перевести и как «дружелюбный», и как «милый», и еще несколькими синонимами. Стоило отдать Грейстоуну должное: может быть, дело было в знании психологии или актерском таланте, но он был прямо-таки воплощением этого термина. Он вел себя без всякого «очень приятно, царь»: ободряюще кивал словенскому студенту (его, кажется, звали Янез), улыбался итальянке Карле, вежливо уточнял, как правильно произносить имя Лаша, учтиво приветствовал японца Мотаки — словом, был просто прелесть, как «friendly». И — самое главное — разряжал накалившуюся от того, как нервничали студенты, обстановку. Принимая во внимание то, что главным моим страхом было разочароваться в людях, я окончательно уподобилась доброму, коммуникабельному слону из притчи и наконец-то почувствовала себя комфортно.

— Александра Снегова, Россия, — слегка улыбнулась я, когда очередь дошла до меня.

— Александра — это Алекс или Сандра? — уточнил Грейстоун.

— Это Саша, — выдала я, в душе возблагодарив Бога, что не ляпнула «Шура».

— Я запомню, — улыбнулся в ответ Грейстоун, а я про себя порадовалась, что меня зовут не Ксения или Евлампия — а то бедняге пришлось бы заучивать по бумажке…

Застопорился процесс знакомства на американке, которая, мягко говоря, выглядела слегка не так, как должен выглядеть искусствовед, и явно пыталась смутиться. Попытки были неубедительны, так что все присутствующие девушки сурово прищурились на эту мисс Юнайтед Стэйтс. Впрочем, Грейстоун на оголенные части американки не смотрел, что, кажется, и послужило причиной интеллектуально-злорадных улыбок моих попутчиц. Судя по всему, они не принимали «долгоиграющую девушку» всерьез, не читали учебников по психиатрии и не считали разницы в возрасте, усмехнулась про себя я.

Мы проговорили до обеда, уже без всякой напряженности, как на собеседовании с опытным лектором, хорошо владеющим как собой, так и аудиторией. После обеда Сидни Эшер, которому, как оказалось, Грейстоун платил деньги не за красивые глаза, а за профессионализм, потащил нас на первый этаж…

К ужину он уже был не «мистер Эшер», а «Сидни», и даже нервная Лан Ся, сбиваясь на ломаный французский, задавала свои вопросы. В комнате с напольными часами, до которой мы к тому времени добрались, я облюбовала большое красное кресло (этот цвет, по-моему, так и назывался — «английский красный») и без спешки записывала за нашим гидом очередную историю. Мой блокнот был уже изрядно заполнен записями и зарисовками — на одной из них красовалось то неподражаемое выражение, которое приобретало лицо Сидни, когда ему задавали особенно каверзные вопросы…

За моей спиной скрипнула дверь, и я почувствовала на своем затылке взгляд. Почему-то у меня возникло впечатление, что я заняла любимое кресло хозяина дома, и я, едва не подскочив от этого ощущения, обернулась.

Дверь сзади была закрыта.

Я огляделась кругом и поймала на себе внимательный взгляд Грейстоуна. Он стоял в противоположном углу комнаты и щурился на меня так, как будто понимал, почему я обернулась.

Две секунды он щурился, а потом вышел из комнаты. Тихо, так, что никто не заметил.

Track 3.

Проснулась я довольно рано. Не глядя на часы, сбегала до ванной, умылась, вставила линзы, достала из чемодана джинсы, белую футболку и желтую куртку с капюшоном, и, зашнуровывая кроссовки, с усмешкой подумала о том, что бы сказал про мой внешний вид преподаватель по колористике. Голубой с бело-желтым, если не ошибаюсь, были чрезвычайно оптимистичным сочетанием…

В конце концов, вчера весь день, как напыщенная дура, проходила в деловом костюме. Хотя бы с утра можно расслабиться! Внезапно проснувшаяся во мне девица со склонностью к разнообразию в гардеробе (самое время нашла для просыпания, право слово: в чемодан больше двух футболок и треников «на случай пробежки вкруг отеля» всё равно ничего не влезло) прямо-таки мурлыкала, честное слово.

Прокравшись в гостиную, я наконец-то соизволила посмотреть, который час. Время плавно двигалось к шести утра, все явно и однозначно спали, а мне… мне, черт возьми, хотелось действия. Нащупав в кармане джойстик плеера, я тихонько включила музыку. Выпал японский джаз со звуковой дорожки к «Хеллсингу»… я, кажется, уже говорила, что мой плейлист повергнет Городецкого в ступор?..

Оставив правое ухо для внешнего мира, я пристроилась на широком и, вроде бы, не антикварном подоконнике, благо его габариты и открытое окно позволяли мне эту, в некотором роде, фамильярность по отношению к старинному дому. На улице, оправдывая репутацию «ранних пташек», вовсю чирикали какие-то бешеные английские воробьи, приятно дополняя звуки музыки, раздававшиеся в моем левом ухе.

Позади меня, в комнате, как-то очень громко и нервно тикнули часы — так, что я мигом соскочила с подоконника и настороженно огляделась. В помещении никого не было, и я покосилась на часы: не отвалился ли маятник?.. Откуда был такой громкий звук?..

Прибор тикал заговорщически тихо. Было две минуты седьмого.

Музыка в наушниках сменилась. «Оправдываться поздно — я замечен», — подумала я текстом песни Макса Покровского, зазвучавшей в ухе, когда дверь в комнату начала открываться. «Лечиться тоже поздно — я убит…»

Дверь открылась, впуская хозяина дома, и я про себя порадовалась тому, что часы издали такой громкий звук — иначе Грейстоуну вряд ли бы понравилось, что какая-то студентка восседает на его подоконнике.

По-моему, от не ожидал меня увидеть. Еще бы — в шесть утра…

— Утро, — моргнув на меня и осознав, что я материальна, поздоровался Грейстоун. Судя по весьма затрапезного вида футболке, он только что вернулся с пробежки.

— Утро, — продублировала приветствие я.

— Рано встаете? — помолчав, приподнял одну бровь хозяин дома.

— Бывает, — пожала плечами я, потихоньку двигаясь к выходу из комнаты — страшно не хотелось мешать…

— Остальные спят? — поинтересовался Грейстоун.

— Наверное…

— А вы?

— Да, как-то… — замялась я.

Грейстоун сделал со своим лицом что-то такое, что мне захотелось улыбнуться — несимметрично приподнял обе брови и насмешливо прищурился. Выражением лица он сейчас чем-то напоминал Завулона из киноверсии «Дневного дозора».

— Если я вам не слишком помешаю, — подбирая слова, проговорила я, — то можно мне просто посидеть здесь, пока не подтянутся остальные?

— Вы нисколько меня не стесните, — дружелюбно отозвался Грейстоун. — Кстати… вы ведь еще не завтракали?

Я открыла рот, чтобы ответить, когда часы издали какой-то совершенно зверский скрежет. И Грейстоун, и я резко обернулись на звук.

Мимо моего лица что-то неприятно прошипело и ударилось в деревянную панель на стене. С полсекунды мы с хозяином дома разглядывали дырку от пули. А потом сработал инстинкт самосохранения. Так или иначе, под прикрытие широкого подоконника мы забились синхронно.

— Хорошо, стекло не разбили, — равнодушно констатировал Грейстоун, глядя на две дырки в противоположной стене. Вторая появилась там аккурат в тот момент, когда мы решили спрятаться.

— Если бы часы не заскрежетали, я бы не двигалась, — тихо сказала я, ни к кому конкретно не обращаясь и как-то удивительно легко подбирая лексику. — И испачкала бы мозгами ваш интерьер.

— Я бы этого уже не застал, — серьезно прокомментировал Грейстоун, доставая из кармана мобильный телефон и набирая какой-то номер. — Энди, сейчас по дому стреляли. Откуда я знаю. Чуть не убили студентку. Я сказал — «чуть». Правильно. Зеленая гостиная. Прочешите территорию, будьте так любезны. — Убрав телефон, Грейстоун повернулся ко мне и усмехнулся: — Думаю, нам все-таки стоит позавтракать.

Готова биться об заклад, что он имел в виду не «позавтракать», а «поговорить».

Серьёзно поговорить.

Track 4.

— Я только одного не пойму, мистер Грейстоун, — вздохнула я, отставляя чашку с кофе и по-школьному складывая перед собой руки. — Почему стреляли в меня?

Он неопределенно пожал плечами, глядя куда-то сквозь меня и, очевидно, думая о чем-то своем.

— Хотите сказать, что стрельба в меня была более мотивированной? — наконец, спросил он, прекращая сверлить меня взглядом.

— Ну, мало ли у вас врагов…

— Мало, — кивнул он. — Я предпочитаю не портить отношений с людьми — в отличие от некоторых коллег по цеху.

— Может, завистники?

— Может. Но маловероятно, — поджав губы, склонил голову Грейстоун.

— Фанатки? — выдала еще одну версию я.

Грейстоун удивленно воззрился на меня:

— Мисс Александра, я не думаю, что у меня есть воинствующие фанатки, способные нанять снайпера, чтобы вышибить… извините, — оборвал фразу на середине он. — Я не подумал о вас.

— Ваша правда, — отмахнулась я. — Я не тяну на конкурентку, не было бы смысла в меня стрелять… К тому же, криминала ведь не было, когда вы появились на вручении «Золотого глобуса» с той фотомоделью…

«There’s no business like show-business, baby. Замечено немецкими рэппершами, проверено тысячу раз…»

Грейстоун вскинул брови:

— Вы что, смотрели эту церемонию?!

— Ну да, — кивнула я. — Кстати, мне понравилась речь. Профессионально составлена.

— Спасибо, — криво улыбнулся он. — Приятно слышать непредвзятое мнение.

— Спасибо за «непредвзятое», — отозвалась я.

— Простите?..

— Не берите в голову. Мы остановились на том, что непонятно, кто и зачем стрелял.

— Стрелял профессионал, — раздался энергичный голос со стороны входа. — Гильз пока не нашли, пули эксперты пытаются идентифицировать… Здравствуйте, сэр Грейстоун.

— И вам здоровья, Брэндон, — отозвался Грейстоун, вставая из-за стола навстречу вошедшему.

Вошедший был примерно одного роста с хозяином дома, но, по крайней мере, лет на пятнадцать моложе. Черты лица у него были мелкие и острые. Чёрные, внимательные глаза тут же метнулись ко мне, а губы растянулись в вежливой улыбке:

— По-видимому, вы и есть свидетельница покушения, мисс?

— Снегова, — скупо отозвалась я, не спеша протягивать ему руку.

— Она не свидетельница покушения, — холодно поправил Грейстоун, — а жертва. Стреляли конкретно в нее.

— И в вас, — полувопросительно уточнил Брэндон.

— И в меня тоже, — кивнул Грейстоун. — Мисс Александра, позвольте вам представить — старший инспектор местной полиции, Брэндон Каннинг. Брэндон, это моя гостья, Александра Снегова.

«Пудинг, это Алиса, — подумала я текстом, пожалуй, самой сумасшедшей сказки из придуманных, — Алиса, это Пудинг… Как можно!.. Вас только познакомили, а вы уже на него с ножом!»

— Очень приятно, — жестко улыбнулся Каннинг. — Мисс Александра, позвольте задать вам несколько вопросов…

Интересно, они вступительную речь для допросов из Агаты Кристи выписывают?..

— Если можно, не надо афишировать этот инцидент, — попросила я, пока инспектор фиксировал в блокноте мои личные данные и конспектировал мой невыразительный рассказ о двух выстрелах.

— Думаете? — не отрываясь от записей, спросил Каннинг.

— Можно усилить охрану особняка, — подал голос Грейстоун. — Если ребята Стоксона кого-то заметят, придется прервать проект из соображения безопасности.

— Как версия то, что кому-то захотелось сорвать ваш проект, сэр, весьма жизнеспособна, — заметил Каннинг. — Кроме того, могут найтись недоброжелатели…

— Я уже задумывался над этим.

— И?..

— Не могу ничего сказать.

— Фанатки? — помолчав, вспомнил мою версию Каннинг.

— Помилуйте, Брэндон, какие фанатки?! — Похоже, эта тема успела Грейстоуну здорово надоесть.

— Хорошо… мисс Александра, вы ничего необычного не замечали в последние сутки?

— Хороший вопрос, — усмехнулась я. — Я подпрыгиваю, когда слишком громко тикают часы, и боюсь дышать на шедевры, а вы толкуете о «необычном»!

— Можно взглянуть на ваши конспекты, мисс? — помолчав, попросил инспектор.

— Ради Бога, — пожала плечами я, доставая из внутреннего кармана куртки свой блокнот, с которым не имела привычки расставаться надолго. — Только причем тут мои конспекты?..

— Вы могли неосознанно записать что-нибудь, что для вас не имело смысла, а злоумышленник расценил, как дурной знак, — туманно пояснил Каннинг, листая мои записи.
— Хотите сказать, злоумышленник — один из студентов?! — почти шепотом взорвался Грейстоун. Именно взорвался — я это очень хорошо почувствовала. Все-таки дали о себе знать унесённые пулями нервные клетки: Грейстоун красиво разряжался в Каннинга. — Брэндон, вы сами-то поняли, что сказали?!

— Ничего нельзя исключать, сэр, — возразил инспектор. — И потом, вы так говорите, пока нет жертв. Если они будут, вы будете готовы принять любую версию. Кстати, у мисс Александры весьма необычные записи…

Хорошенькое «кстати»!..

— Нормальные записи, — напряглась я.

— Я не критикую, а констатирую, — вяло улыбнулся Каннинг. — На первом листе у вас Шекспир, на третьем — кусок песни, на десятом — чье-то лицо…

— Это Сидни Эшер, — заглянув ему через плечо, определил Грейстоун. — Узнаваемо…

— Да здравствует академический рисунок, — криво и немного нервно усмехнулась я.

— Не будем отвлекаться, — встрял Каннинг в начавшийся было диалог. — Так… А это что?

— Кириллица, — усмехнулся Грейстоун.

— Ну, вы же не думали, что я все впечатления буду записывать по-английски? — криво улыбнулась я. — Вам перевести?

— Общий смысл, если можно, — кивнул Каннинг, разворачивая блокнот ко мне.

Я едва не хрюкнула, узрев то, что было непонятно инспектору. Поперек листа была нарисована цепочка ёлочек (это Сидни рассказывал нам, сколько лет было тому дубу, из которого в седые времена выстругали ножки стола в гостиной; ассоциации у меня, как всегда, были на грани фантастики), нарочито криво написано: «Ёлки-палки, лес густой» и поставлен страшненький «кавайный» смайлик. Ниже, на интернет-сленге, именуемом «албанским», была приписана известная фраза: «Аффтар, выпий йаду!» К чему относилась приписка, я уже не помнила. Как это переводить на английский («Autha, dring sum poizen»?!), я не представляла.

— Русские идиомы, — выкрутилась я. — Непереводимы, извините.

— Ну, а общий смысл?

— Выражение восхищения интерьером, — подумав, предположила я, думая о том, что уж «ХЗ» точно можно перевести на язык Уайльда и Байрона, как «IDK».

— А это что? — указал на какой-то затейливый рисунок Каннинг.

Молясь, чтобы это был не «медвед» и не Чебурашка, я присмотрелась к изображению.

— Это герб, — констатировала я.

— Это я вижу, — вкрадчиво улыбнулся инспектор. — Где вы его видели?

— Не знаю… откуда-то срисовала…

— Не по памяти? — уточнил Каннинг.

Хотелось вспылить, взреветь: «Что прицепились?! Дался вам этот герб!» и наделать немотивированных глупостей. Кажется, не одному Грейстоуну тут требовалась разрядка…

— Сэр, — обернулся к хозяину дома Каннинг, — в вашем доме сохранились изображения этого герба?

Лицо у Грейстоуна было каменное.

— Не думаю, — обронил он, глядя на мой рисунок. Мгновение спустя ставший очень тяжелым взгляд Грейстоуна переместился на мое лицо. — Вы точно видели его здесь?

— Скорее всего, — поежилась я, глядя на стилизованную башню на щите с изречением Сервия по низу изображения. — А что, это важно?..

— Nullus enim locus sine genio est, — медленно прочитал Каннинг с, о, ужас, жутким британским акцентом, убившим всю латынь. — Что это значит?

— Цитата из одного древнего философа, — отозвался Грейстоун. — Что-то вроде «бездушных мест не существует». Да, мисс Александра. Это может быть важным.

— Думаете, объявились претенденты?.. — покосился на него инспектор.

— Это многое объясняет, — сухо ответил Грейстоун. — Но тогда выходит, что вы правы, Брэндон. Кто-то из присутствующих видел герб среди записей мисс Александры…

— Может, объясните, что вы имеете в виду? — насупилась я.

— Надеюсь, в этом не будет необходимости, — уклончиво ответил он. — Позвольте, я провожу вас в гостиную. Скоро соберутся остальные, а с инспектором я могу поговорить и в другое время, не так ли?

Я с чисто лингвистический стороны отметила, как четко прозвучал нажим на «возвратную» часть последнего вопроса. Инспектор недовольно поджал губы, но кивнул и спорить не стал.

— Прошу прощения, если доставил вам неприятности, — негромко проговорил Грейстоун. — Только, прошу вас, никому не показывайте этот герб. При определенных условиях это может очень плохо кончиться.

— Что это за герб? — тихо спросила я.

— Пожалуйста, не надо таких вопросов, — мягко попросил хозяин дома, пропуская меня вперед. — Если будет необходимо, вы сами все узнаете, но, надеюсь, обойдется без этого.

— Надежда — глупое чувство, — по-русски процитировала я себе под нос слова кеттарийского шерифа, сэра Махи Аинти.

— Что, простите?..

— Нет, ничего, не берите в голову.

Track 5.

Я сидела, подперев рукой подбородок и облокотившись об стол, невесело разглядывая собственную тень. Последняя, за счет игры света и угла, под которым находилась поверхность, облюбованная моей тенью, несколько приукрашивала мою внешность: выбившиеся из прически лохмы чудились чуть ли не знаменитой игривой прядкой Лары Крофт в исполнении Анжелины Джоли, ресницы были длиннее некуда, а пальцы на руке вытянулись и стали казаться изящными и тонкими, как у какой-нибудь эльфийки-переростка. Рассеянно покусывая губы и рассматривая серый силуэт, я пришла к нескромному выводу о том, что это стоило бы сфотографировать или зарисовать — просто из эстетических соображений.

Вот такой я забавный зверек. Любуюсь своей тенью. Ребята из Кащенко, вы по мне еще не соскучились?..

В безвольно свисавшем с шеи наушнике что-то успокаивающе бубнил Дельфин. Увлекшись изучением теневой себя и усыпив остатки бдительности, я как-то не заметила, как к русскоязычному бубнению добавилось англоязычное.

— Мисс Снегова? Мисс Снегова, вы меня слышите?

Я рассеянно обернулась и не сразу сфокусировала взгляд на Каннинге. Убедившись в том, что завладел моим вниманием, доблестный служитель правопорядка удовлетворенно улыбнулся. В наушниках очень кстати началась песня «Я люблю людей»…

Я не сразу начала удивляться тому, кто ко мне обращался.

Надо сказать, что второй день в особняке Грейстоуна прошел вполне нормально, если не считать утреннего происшествия. Так что я не видела решительно никаких причин для его визита.

— Добрый вечер, офицер Каннинг, — сформулировала я, вопросительно уставившись на него.

Старший инспектор вопросительно кивнул на свободный стул рядом со мной:

— Вы не возражаете?..

Я пожала плечами. Особенного восторга похожий на умную крысу «бобби» у меня не вызывал, но и рвотного рефлекса тоже не провоцировал.

Надо, кстати, отучаться использовать вместе с нормальным английским блатной сленг. Зарубка на память — не называть Каннинга «бобби». Наши ведь на «ментов» и обидеться могут, а этих кто разберет…

Со мной все еще шутили стереотипы, подумала я, разглядывая собеседника. С должностью «chief inspector» ассоциировался исключительно недалекий и прямолинейный, как кусок рельсы, Джепп из экранизации рассказов Агаты Кристи про Эркюля Пуаро. Каннинг на него совершенно не походил.

— Если вы не против, я хотел бы задать несколько вопросов, мисс. Они могут показаться неприятными или неожиданными, так что я сразу прошу прощения…

Нет, подумала я. Какой там «мент», с таким-то вступлением. Полицейский офицер, точка.

— Ничего страшного, старший инспектор, — улыбнулась я. — Задавайте, я отвечу.

Ага. Улыбаемся и машем. Улыбаемся и машем…

— Я понимаю, вам, наверное, было неудобно говорить в присутствии хозяина дома, — доверительно проговорил Каннинг. — Так что позволю себе повториться… Тот герб — вы точно нарисовали его не по памяти?

— Нет, офицер. — «Проблемы с памятью, офицер?..»

— Вы знаете, что это за герб? — пытливо заглядывая мне в лицо своими блестящими, черными глазами, спросил он.

— Понятия не имею, — пожала плечами я. — А что, это может как-то вам помочь в расследовании?

Каннинг разочарованно поцокал языком.

— Это герб владельца дома, — произнес он, проигнорировав мой вопрос.

— Вы имеете в виду сэра Грейстоуна? — изобразила на лице коронную девчачью тупизну я.

— Я имею в виду весь его род, мисс, — неприятно улыбнулся Каннинг. — Я вижу, вам неизвестна эта история? Что ж, думаю, вам не повредит некоторое знание… Этот особняк достался сэру Грейстоуну в наследство двадцать шесть лет назад.

Меня еще в проекте не было, подумала я.

— Сэр Грейстоун узнал о наследстве только в момент его получения, — продолжал историческую справку Каннинг, внимательно на меня глядя — видимо, ожидая какой-нибудь реакции. С профессиональной недоверчивостью у него было явно все в порядке. Я поймала себя на мысли о том, что про себя повторяю текст «Я люблю людей». На тот момент я как раз дошла до строчки про «приобретенный синдром командира»… — Как выяснилось позднее, сэр Грейстоун принадлежит к довольно древнему роду, однако довольно отдаленным образом…

В России сказали бы «седьмая вода на киселе», отметила я.

— Изображение родового герба является, своего рода, семейной тайной, — мягко проговорил… мент. Какая разница, он все равно бы не понял обращения, даже назови я его так вслух… А как бы звучало, а? «I meant you’re мент»! — Оно встречается исключительно в официальных документах. Печать хранится в личном сейфе хозяина дома. Ни на одном предмете интерьера особняка этого изображения нет.

Он выжидающе замолк.

Я, конечно, могла бы захлопать ресницами в лучших традициях Насти и поинтересоваться, к чему это он… Или спеть ему песенку про бабушку-бомжа — ручаюсь, это было бы не меньшей глупостью.

— Хотите сказать, что я или видела документы сэра Грейстоуна, или принадлежу к ветви этого рода, — протянула я, задумчиво глядя на офицера.

— Приятно, что мне ничего не пришлось объяснять, — улыбнулся Каннинг.

В английском языке есть шикарное словечко «bullshit». В прямом переводе получается что-то вроде коровьей лепешки, а в переносном и смягченном — «чушь собачья». Дружелюбно глядя на Каннинга, я подумала о том, что он наверняка обидится, если я прямо скажу, что его теории — это то самое, первосортное bullshit.

— Ищите в другом месте, офицер, — покачала головой я. — Я хорошо знаю своих предков, так что теория с древним родом сохнет на корню. Я могу точно сказать, что этот герб я рисовала не «из головы», а копировала с какого-то предмета интерьера. И, раз уж вы сомневаетесь, считаю своим гражданским долгом сообщить вам, что я имею привычки рыться по чужим документам.

Вот, подумала я, получи, мусор, за беспочвенные обвинения. Пусть они и были в вежливой форме.

Если он сейчас скажет что-нибудь вроде: «Вы уверены?..» — дам в зубы.

По крайней мере, в мыслях — точно дам.

Каннинг посмотрел на меня с таким выражением во взгляде, как будто я заранее была занесена в списки особо опасных мошенников-рецидивистов и теперь попалась на грубой ошибке. Вот ведь снобище.

Впрочем, он быстро исправился.

— Поверьте, мисс, — проговорил он, — я просто делаю свою работу. Я уже просил прощения на случай, если мои вопросы будут вам неприятны.

— Это было мило с вашей стороны, — отозвалась я с лицом царевны Софьи при виде провинившегося стрельца.

— Если что-то покажется вам странным, — деловито произнес Каннинг, — если в чьем-то поведении вы заметите несоответствия, или если произойдет что-то, представляющее угрозу для вас, мистера Грейстоуна или любого из ваших коллег, свяжитесь со мной. Вот моя визитная карточка, здесь домашний и рабочий телефоны. Звоните в любое время.

Фраза про «любое время» далась ему с запинкой — видимо, уже были прецеденты выдергивания из кровати среди ночи…

— Спасибо, офицер, — улыбнулась я, пряча визитку в карман, — но я не думаю, что это понадобится.

— Как знаете, мисс, — дернул уголком рта полицейский. — Как знаете.

Я повернула голову и проводила Каннинга взглядом.

Отчего-то мне очень не понравилась его решительная спина.

Track 6.

Снился мне Грейстоун.

Не то, чтобы меня удивил этот факт. Грейстоун уже как-то пробегал мимо моих сновидений, да и засыпая, я не переставала думать о том, кто же мог в нас стрелять… В общем, было бы удивительно, если бы Грейстоун мне не приснился.

Но чтобы так…

На потолке лиловым просвечивали звезды, плясавшие подо что-то языческое — если вы слышали, как звучит «Kaamos» финских виолончелистов, мне не нужно будет вам объяснять, какая музыка порвет небо молнией и воспламенит смычок музыканта. В ушах гремели подозрительно похожие на раскаты грома басы и крики струнных и флейты, под босыми ногами вздрагивал, выбрасывая в лицо пепел, костер, а вокруг алыми змеями разбегался какой-то узор, неприятно напоминавший орнаменты на жертвенных алтарях. Я стояла в центре узора, в своих отчего-то уже порванных джинсах и одной несчастной майке, раскинув руки и ловя ладонями ветер. Вот такая мизансцена: низкий потолок неба с пляской звезд — над головой, плюющийся искрами костер — под ногами, бескрайняя краснота складывающихся в символ линий — вокруг, насколько хватает глаз.

Я попробовала поднять руку, чтобы потрогать небо, но у меня не получилось. Рука как будто не услышала команды мозга. Я с любопытством огляделась, еще не вполне понимая, что, собственно, происходит, где я нахожусь, и как к этому стоит отнестись.

По красноте линий кто-то шел — это я поняла, когда узор дрогнул и запульсировал, то ослабляя свечение, то загораясь ярче. Линии возбужденно двигались, переползая с места на место, уступая дорогу тому, кто шел в мою сторону в запыленном плаще и с размазанным по злой на весь мир физиономии пеплом.

Для меня стало некоторой неожиданностью узнать в сем мужественно заросшем и, кажется, еще даже не тридцатилетнем существе типично грейстоуновские черты.

Грейстоун-из-сна остановился передо мной, устало вздохнул, как будто все в этом мире ему смертельно надоело, стащил с рук перчатки, положил холодные ладони мне на плечи и не то запел, не то заговорил что-то наполовину латинское, наполовину валлийское. Обращался он явно не ко мне — да если бы и так, я не понимала ни слова из того переливчатого речитатива, который он бормотал безо всякого энтузиазма в голосе. Удивление от узнавания Грейстоуна сменилось аналогичным чувством, но совершенно по другому поводу — глянув вниз, я поняла, что край моего платья начал тлеть. Платья — какого черта, я же была в джинсах?!

А потом я удивилась до неприличия сильно, потому что Грейстоун размашистым и щедрым жестом перерезал мне горло.

Пожалуй, эффектнее было бы, только достань он из-под плаща гитару и заголосил что-нибудь не в меру готичное, типа: «Media nox, obscura nox…» Из меня таким красочным веером забила кровь, что я невольно залюбовалась тем, как все это впитывается в красноту узора на земле…

…а мелодичный голос Грейстоуна продолжал говорить…

…а узор светился все ярче…

…а кровь хлестала ему в лицо, мне на платье, на огни костра…

…а потолок со звездами закружился…

Я подскочила в кровати, машинально ощупывая горло, где, по пришедшим под занавес сна ощущениям, у меня должен был находиться, по меньшей мере, еще один улыбчивый рот. Судорожно сглотнула.

Шесть часов.

Доброе-доброе-доброе утро, планета, я возвращаюсь с того света!..

В принципе, я всегда подозревала, что умирать — сомнительное удовольствие…

Я передернула плечами, вылезла из кровати, сообщила себе прописную истину о своей слоновьей сущности, сделала серию медитативных вдохов-выдохов и, заткнув уши плеером, принялась облачаться во что-нибудь спортивное (треники, треники, я помню, я их брала с собой…). Мне почему-то страшно захотелось намотать вокруг особняка пару кругов — даже не потому, что бег, как и любая не требующая сложных мыслительных процессов работа, помогал привести мозги в порядок. Просто я рассчитывала увидеть Грейстоуна.

Глупо, но хотелось убедиться, что все, увиденное и прочувствованное только что — всего лишь сон.

Всего лишь. Ага.

Хозяина особняка я непринужденно догнала где-то на втором круге, как раз когда в наушниках послышался бодрый рэп «Jam For The Ladies». Грейстоун с сосредоточенным лицом убегал от инфаркта — судя по всему, пока успешно…

То ли я пыхтела не в такт, то ли громко топала, то ли: «…it’s a jam for the ladies and the superstar…» вопило из наушников на всю британскую Ивановскую. Так или иначе, меня обнаружили очень быстро. Грейстоун сбавил шаг, отдышался, подождал, пока я добегу.

— Соскучились по здоровому образу жизни? — поинтересовался он, пока я отфыркивалась после пробежки.

— Быстрый бег — залог здоровья, — отозвалась я, выдергивая наушники из ушей. — Я не помешала?

— Решительно нет, — ответил Грейстоун, с явным любопытством глядя на меня.

Еще бы… Ему было, чем интересоваться — я, разумеется, не про мои ненаглядные синие треники с белыми лампасиками. Я не сомневалась, что он после вчерашнего не упустит возможности поговорить без свидетелей — и, если уж на то пошло, следователей.

Собственно, я на это рассчитывала, когда свирепо наматывала круги по беговой дорожке.

— У вас есть минутка — поговорить? — наконец прищурился он.

— Я собиралась спросить то же самое, — криво усмехнулась я.

— Отлично, — кивнул Грейстоун. — У меня есть несколько вопросов, мисс Александра — вы не возражаете?

Я пожала плечами, отключая плеер, чтобы не мешал.

— Спрашивайте.

— Тот герб, — медленно проговорил Грейстоун, щурясь на меня. — Вы не сможете вспомнить место, где вы его видели?

Я почесала бровь, задумалась и честно отозвалась:

— Я постараюсь, но чудес не обещаю.

— Хотя бы комнату, — вздохнул хозяин особняка. — Попробуете?

— Что, прямо сейчас? — картинно моргнула я.

— Можно после кофе, — аналогично моргнул Грейстоун.

Моя нижняя челюсть со скрипом съехала набок, а глаза приобрели страдальческое выражение — уж очень он в этот момент напоминал преподавателя, читавшего нам курс мировой литературы и периодически выдававшего вот такие же лица, как Грейстоун в ту секунду. Вроде бы и серьезное, но, если сковырнуть внешний слой, получится что-то совершенно раздолбайски-заговорщически-веселое. Невыносимо, особенно в мужском исполнении — кто знает, поймет.

— Не самая страшная перспектива, — поставив челюсть на место, вздохнула я.

Грейстоун хмыкнул.

Пока мы шли к дому, я успела подумать о том, что, если сон был пророческим и Грейстоун меня сейчас красиво зарежет — да хотя бы на кухне — то, по крайней мере, это будет эффектная кончина. Как в японской сказке — и умирали они долго и красиво…

Впрочем, Грейстоун не стал превращать жизнь в сказку — пусть даже жуткую, как у японцев. Сосредоточенно уничтожив по чашечке кофе с какой-то несчастной выпечкой и обменявшись какими-то совершенно пустячными фразами (про русских драматургов, кажется), без четверти семь мы отправились на поиски герба.

Большая часть особняка отпадала по той простой причине, что там Сидни водил нас уже много позже того момента, когда я зарисовала пресловутый герб. Согласно показаниям того, что в моем процессоре исполняло обязанности оперативного запоминающего устройства, опираясь на собственные записи и план экскурсии, я потихоньку восстановила ход событий и, задумавшись, остановилась перед дверью в какую-то очередную гостиную — благо, она выходила прямо в холл, и далеко ходить не приходилось.

— Кажется, здесь, — неуверенно произнесла я.

Грейстоун повернул ручку двери и, пропустив меня вперед, зашел внутрь.

Это оказалась та комната с напольными часами, в которой я так уютно расположилась в кресле цвета «английский красный» в первый день экскурсии. При взгляде на этот предмет меблировки я невольно улыбнулась — слабо, почти незаметно, но все-таки. Грейстоун, адресовав мне вопросительный взгляд, отступил назад, как бы приглашая меня самой найти тот предмет, на котором я разглядела ту злосчастную символику.

Я задумчиво провела пальцами по шершавой стене…

…так, Сидни стоит вот здесь, Лан Ся сидит на вон том стуле, я — в кресле, сзади — дверь, в дальнем углу — Грейстоун… часы тикают… Янез тихо чихает — будь здоров, Янез, говорит Оля… сзади скрипит дверь — нет, показалось… Карла спрашивает про каминную полку… я откидываюсь в кресле, ткань обивки слегка шуршит, пальцы соскальзывают по дереву подлокотников… так и тянет забраться в него с ногами…

Я моргнула, поняв, что сижу на корточках у кресла и с серьезным лицом ощупываю подлокотник.

— Здесь, — уверенно сказала я, когда пальцы наткнулись на резное изображение.

— Вы уверены? — снова на секунду прищурился Грейстоун. Как я успела заметить, он проделывал этот маневр весьма часто: неужели тоже плохо видит?..

— Посмотрите сами, — пожала плечами я, освобождая место.

Хозяин дома присел, ощупал подлокотник. Брови Грейстоуна нахмурились, четко выделив его «фирменную» вертикальную складку на переносице, а потом поползли вверх.

— Что-то не так? — поинтересовалась я, заглядывая ему через плечо.

— Все в порядке, мисс Александра, — рассеянно отозвался он. — Есть только одна сложность…

— Какая?

— За день до экскурсии я сидел в этом кресле, — задумчиво протянул Грейстоун. — У меня есть привычка…

— Вытирать пыль, — ляпнула я.

Честно, я не собиралась этого говорить.

Привычка у Грейстоуна была и вправду заметная, и иначе, как «вытиранием пыли» я ее назвать не могла: британец по неизвестной причине даже в редких высокохудожественных фильмах со своим участием не мог удержаться от того, чтобы попробовать ближайшую поверхность на ощупь. Если в кадре был стол — проходя мимо, Грейстоун проводил по нему кончиками пальцев. Если в кадре был стул — Грейстоун машинально «вытирал пыль» со спинки. Если рядом оказывалась стена — Грейстоун автоматически тянулся рукой, чтобы коснуться ее. Эта мелочь не слишком бросалась в глаза, не раздражала и была вполне понятна — я, к примеру, со своим отвратным зрением тоже имела слабость по отношению к тактильным ощущениям.

Судя по всему, Грейстоун не ждал от меня того, что я это замечу.

Во всяком случае, обернувшись, он уставился на меня с некоторым удивлением.

— Метко, — признал он, глядя на меня снизу вверх. — Это так заметно?

— Это… узнаваемо, — сформулировала я. — Вроде как часть вашего имиджа. Извините, если сказала что-то не то…

— Нет, все нормально, — пожал плечами британец, вставая. — Просто не думал, что вы так… наблюдательны.

Ага, подумала я. Будешь тут наблюдательной, когда везде проскакивает один и тот же жест. Мы с Настей один разок даже поспорили, с какой секунды пребывания на экране пойдет «вытирание пыли»…

Вслух я этого, разумеется, не сказала. Зачем портить впечатление от своих умственных способностей?!

— Вы не договорили, — напомнила я.

— Я хотел только сказать, что тогда здесь точно не было герба, — отозвался Грейстоун.

У меня начала тихо отвисать челюсть:

— Простите?..

— Я имею в виду — точно не было, — вздохнул Грейстоун.

— Но теперь-то есть!

— Вот это мне и не нравится, — сжал губы британец.

Track 7.

Услышав звук бьющегося стекла, я подскочила на месте.

— Что такое? — немедленно среагировал Сидни, как раз рассказывавший присутствующим историю скульптурной головы Минервы, стоявшей на полке.

Голова была более чем современной, из стекла и металла, но являла собой копию изображения римской богини, сделанную в рамках какой-то эксклюзивной выставки. Я как раз пыталась ее зарисовать в блокноте. От резкого звука рука у меня дернулась, и почти все лицо Минервы оказалось перечеркнуто.

Стекло в окне напротив похожей на грустного крокодила англичанки на моих глазах чудовищно медленно распадалось на осколки. Разумом я понимала, что так медленно это происходить просто не могло — хотя бы по причине того, что законы физики еще никто не отменял. Но глаза исправно транслировали в мозг картинку таявших в воздухе осколков.

Галлюцинации, как они есть. Сложно наведенные. Красота. Ребята из Кащенко, вы там точно меня не ждете?..

— Не берите в голову, — выдавила улыбку я, заметив, что на меня все смотрят.

Не кричать же, в самом деле: «Вы тоже это видите?!»

Англичанка (ее, кажется, звали Джессика), почувствовав, что я смотрю на нее, тихонько обернулась и нахмурилась, адресовав мне вопросительный взгляд: «Что такое?». Я дернула плечом и покачала головой: «Ничего, не обращай внимания». Мало ли, что может показаться, рассудила я. Крокодил Джессика удовлетворенно кивнула и снова принялась что-то строчить следом за разливавшимся британским соловьем Эшером, который как раз обратил наше внимание на копию работы своего практически однофамильца (на слух Asher и Escher практически идентичны), органично расположившийся над рабочим столом в кабинете, к которому мы подобрались в конце дня.

Кабинет, в отличие от большинства выдержанных в консервативном стиле комнат особняка, был оформлен не то, чтобы точно в стиле «хайтек», но явно имел все предпосылки. Здесь все было очень светлым и, пожалуй, резковатым. Во всем интерьере преобладали градации серого с едва заметными отступлениями в сторону какого-либо цвета. Стекло, пластик и металл, белое, серое и черное, затягивающая взгляд монохромная графика «Рептилий» Эшера в раме на стене.

Кабинет, подумала я, задерживая взгляд на картине. Наверное, здесь все и должно быть так строго.

Но, боже мой, какая у Грейстоуна коллекция! Оригинал Милле, умопомрачительная копия Моро… Эшер, судя по инициалам в углу (St. — надо быть полным идиотом, чтобы не догадаться, что это не “saint”, а “Stephen”), «своя» копия… Ах, искусствовед в моей душе, заткнись и уступи место даме…

Ну да, сказала мне пришедшая меня немного подушить дама, сиречь, жаба. Если бы ты жила в Великобритании, тебе обломился по наследству особняк, и ты полжизни результативно пахала на киношно-театральном поприще с усердием Папы Карло, то, к тому моменту, когда тебе бы стукнул полтинник, ты бы, пожалуй, добилась сходных результатов. Так что — молчи и уважай чужое трудолюбие.

Я, наконец, отвлеклась от стекла в окне и смогла нормально усваивать профессиональную лекцию Сидни. Вот так, господа. Не хотите съехать с катушек — методично думайте о всякой ерунде, не заостряя внимания на явно нереальном. Проверено опытным путем.

Сидни, кажется, несколько увлекся, или просто питал некоторую слабость к работам своего… хм… полуоднофамильца. Я, впрочем, тоже — кто не знает черно-белых, перетекающих друг в друга, «Ангелов и демонов»? «Глаз», в котором отражается череп? Головоломный «Верх и низ», смеющийся над перспективой?.. Если бы тут висело что-нибудь из модного нынче Эдварда Мунка, я бы, пожалуй, заскучала — что поделать, не нравится он мне. С работами Босха я еще как-то примирилась («Триумф смерти», пожалуй, мне даже понравился), Малевича терпела, но Мунк уже был чем-то, как любила шутить наша преподавательница английского в школе, «из вона ряд выходящим».

Эх, искусствовед в душе моей, учись толерантности. Нельзя быть такой категоричной. Некоторым такое нравится. Изволь терпеть. Хотя, честно сказать, или, как говорили у нас на лекциях, TTTT («to tell the truth»), если бы я увидела в особняке что-нибудь из того же Мунка, Грейстоун бы потерял не один пункт в моей шкале уважения к людям…

Впрочем, пока британец держал планку. Та же летящая сова Локвуда, замеченная в гостиной с креслом и напольными часами, отлично вписывалась как в интерьер, так и в мои личные понятия о прекрасном. Да и копия Эшера, весьма удачно выполненная, тоже радовала глаз.

Кстати, подумала я, странно, что нам еще не встретилось ни одной работы хозяина дома. Только эта копия — своих картин Грейстоун на стены не вешал. Интересно было бы посмотреть, в каком стиле он работает…

Сидни тем временем выдохся, очевидно, поняв, что показывать «в лицах» знаменитые эшеровские руки, рисующие одна другую — это уже перебор. Учтиво пожелав нам спокойной ночи и дальнейших успехов и оптом выразив надежду завтра продолжить беседу, почти однофамилец Эшера раскланялся, и мои «коллеги» потихоньку начали расползаться по гостевым, гм… покоям.

Я задержалась в комнате.

Так, подумала я, подходя к окну и украдкой дотрагиваясь до целого стекла. Еще пара дней в том же духе, и можно будет издавать мегаблокбастер «Путеводитель по суровым галлюцинациям от Саши Снеговой». С припиской: «Основано на реальных глюках». Готова спорить, разошлось бы преотменным тиражом, побив ногами рекорды ультразанудного «Кода да Винчи». Включить еще туда сны — и стану автором бестселлера десятилетия…

Размышляя подобным образом, я покинула кабинет и отправилась, по меткому выражению одного знакомого, «наводить шмон в чемоданных войсках».

Наша с Олей комната пустовала — гражданка дружественного незалежного Хохляндского (прости меня, Украина, я любя) государства целеустремленно смылась к словенскому гражданину Янезу. Об искусстве поговорить, ага. Ну, флаг ей в руки, барабан на шею, пентакль в зубы… Где-то в глубине дома, наверху, наверняка спорил с приставучим Каннингом Грейстоун. Вот уж не отказалась бы послушать — просто для эстетического удовольствия! Два носителя языка, ругающихся в одной комнате — шар-р-рма-а-ан…

Упихав треники на дно чемодана, я задумалась и включила плеер. Все-таки, мое пристрастие к постоянному музыкальному фону уже давно нужно записывать в разряд вредных привычек. Нашарив наушник, я вслушалась в текст.

«I’ve got a look, that’ll kill, voice, that’ll carry… half a dozen women that think I want a marry…» Хм. Everlast, случаем, не родственник Грейстоуна? Или брат по харизме? Скорее, последнее…

Так, что я забыла?.. Фотоаппарат — им так и не снимала, надо будет наверстать упущенное. Кладем сверху. Черная майка-борцовка — и какого черта я ее брала?.. Мобильный телефон… Хм, сообщение с исторической родины пришло, отметила я. Милая моему сердцу сокурсница Белка заскучала — надо будет перед отъездом посмотреть в сувенирных магазинчиках что-нибудь милое и гламурненькое, она оценит… Телефон, к слову сказать, находился на последней стадии истощения заряда — судорожно отрыв в чемодане зарядное устройство, я заметалась по комнате в поисках розетки, одновременно пытаясь надеть пресловутую майку и машинально начав подпевать Everlast’у.

К тому моменту, когда майка поддалась и наделась, а песня сменилась тру-мега-ультра-позитивным: «How to make a monster, baby…» доброго дяденьки по фамилии Зомби (нет, гражданин Городецкий, ваши болванки для плеера по сравнению с моими дамскими наборами понуро курят в сторонке!), розетка так и не подумала найтись. Я рассеянно натянула поверх майки ветровку — на случай, если получится прогуляться вокруг особняка, — и продолжила свой квест. Меня терзали смутные подозрения, что настольная лампа на тумбочке определенно загорается не от моего мощного биополя…

Примерно в ту же секунду мое свободное от наушника и открытое для внешних раздражителей правое ухо расслышало какой-то чужеродный звук.

Я выдернула наушник из другого уха, прислушалась. По коридору определенно кто-то шел — даже нет, почти бежал. Швырнув так и не подключенный к трубке блок питания в чемодан, я, притворив за собой дверь, вышла в коридор и направилась к проходу в центральную часть особняка.

Никто не узнает, кого повстречает сегодня Ночной Дозор-р-р…

Выйти из коридора мне так и не удалось.

Причина была весьма прозаичной. Она весила раза в полтора больше, чем я, и чуть не сшибла меня с ног, едва не сломав мне нос плечом.

— О, черт, — задумчиво сказала причина.

Track 8.

— Что-то случилось? — моргнув и осознав, в кого врезалась, растерянно спросила я.

— Ничего особенного, — подозрительно ровным голосом отозвался Грейстоун, быстро обегая меня взглядом. — Вы сейчас куда шли?

— Туда… — тупо ткнула пальцем ему за спину я.

— Забавно, а я — совсем в другую сторону. Не откажете в компании? — едва ли не скороговоркой выдал британец, разворачивая меня на сто восемьдесят градусов.

Я так удивилась, что даже не стала возражать, когда Грейстоун, чуть ли не волоком таща меня за собой, похвальным в его годы галопом рванул по коридору.

— Что происходит? — нахмурилась я, когда Грейстоун, неуверенно пометавшись между двумя дверями, выбрал левую.

— В особняке посторонние, — через плечо проинформировал британец.

— Простите?!

— И мне почему-то не хочется рисковать, — продолжил мысль Грейстоун, прибавив скорости и метнувшись к очередной комнате.

— Вы думаете, что… — начала я.

— Я понятия не имею, мисс Александра.

— А я…

— А вы, простите за честность, попались мне по дороге, — рассеянно отозвался на мои заикания Грейстоун.

— И…

— Я несу ответственность за всех участников проекта, как хозяин дома и организатор, — безрадостно пояснил он, таща меня в какой-то коридор, которого я не помнила по экскурсиям. — И у меня нет никаких гарантий, что эти люди мирно настроены.

— И что, у вас есть… какое-нибудь убежище? — моргнула я, осознавая услышанное.

— Нет, — поморщился Грейстоун. — Но я лучше знаю дом… А, проклятье! — процедил он и, развернувшись, поменял курс на прямо противоположный. — Похоже, у них есть планы здания…

Даже я, со своим испорченным наушниками слухом, расслышала веский, негромкий топот множества ног. В следующую секунду Грейстоуну уже не требовалось тащить меня на буксире, потому что я резко прибавила шагу.

— Здесь есть хоть одна комната с выходом, я не знаю… в подвал? — неуверенно спросила я, когда мы после секундного замешательства нырнули в какой-то коридор.

— Кухня, — буркнул Грейстоун. — Но там пройти уже не получится…

Услышав шаги, мы резко затормозили и попытались разбежаться в разные стороны, держась за руки. Маневр, разумеется, был изначально обречен на провал: пятидесятилетний дяденька оказался тяжелее студентки, и мы с Грейстоуном метнулись в какую-то антикварную комнату с огороженной, как в музее, мебелью.

Я не слышала шагов, но это был именно тот случай, как с сусликом из «ДМБ»: ты его не видишь, а он все равно есть. Грейстоун замер, задумался.

— Под кровать! — наконец, решился он.

— Думаете, они не знают законов жанра? — съязвила я, перелезая через ограждение и ныряя под предмет интерьера.

— Думаю, они считают меня умнее, — отозвался Грейстоун.

Я не нашлась с ответом.

— Что это за звук? — помолчав, насторожился британец.

Я прислушалась. Действительно, откуда-то неподалеку раздавались странные поскрипывания и похрюкивания…
Примерно через секунду до меня дошло, что я умудрилась в полете задеть регулятор громкости на джойстике своего плеера. Убавив звук, я сунула в одно ухо наушник и расплылась в умиротворенной улыбке. Грейстоун удостоил меня вопросительного взгляда:

— Что там такое?

В моем наушнике Bauhaus как раз хоронили Бэлу Лугоши.

Тем, кто не знает, что это такое, поясню: три минуты идет вступление, состоящее из настолько затейливых звуков, что создается стойкое впечатление того, что здорово набравшиеся музыканты из «Rolling Stones» сидят в заброшенной студии с тремя гитарами и одной коробкой из-под китайской лапши. Чарли Уоттс осторожно стукает по коробке китайскими палочками из комплекта, Мик Джаггер задумчиво дергает одну (видимо, последнюю) струну на гитаре, а прочие члены группы разделились на два лагеря. Один из них пытается выдать на второй гитаре аккорд (строя из себя Шиву — рук так в пять сразу), а другой — распиливает последний инструмент пополам, но делает это тихо, чтобы присутствующие не догадались (Кит Ричардс развлекается, не иначе). Еще минуты полторы с таким сильным эхо, что слова разобрать проблематично, солист выводит незамысловатый и не в меру готичный текст, а дальше, минуты эдак с четвертой-пятой, идет проигрыш до конца песни. Проигрыш по звуковым впечатлениям почти идентичен вступлению, если не считать далеких завываний на заднем плане и звука капающей в алюминиевый тазик жидкости, добавляющих еще больший колорит. В общей сложности творение по продолжительности составляет около десяти минут и мне чрезвычайно нравится своей мрачной стебностью.

Не долго думая, я протянула наушник Грейстоуну.

Он как-то странно на меня посмотрел, когда услышал: «Bela Lugosi’s dead… Un-dead, un-dead, UN-DEAD!..» Вспомнив, сколько по времени занимает песня, я щелкнула переключателем на джойстике, решив не травмировать тонкую британскую психику.

Следующим номером у меня метал стаканы на стол БГ. Грейстоун заморгал в мою сторону, явно не понимая, как могут сочетаться в одном сборнике похороны от Bauhaus и «ирландская плясовая» от Гребенщикова.

— Это русская музыка? — осторожно уточнил британец.

Я заулыбалась еще шире и кивнула.

— Никогда бы не подумал, — отозвался Грейстоун.

Я снова пожалела его психику и не стала говорить о том, что славящаяся своим богохульным девичьим гроулингом группа Moray Eel — тоже русская. К слову, какая-то их песня на моем сборнике тоже была…

Решив, что хорошего — понемножку, я отобрала у Грейстоуна наушник и выключила плеер. Как выяснилось — вовремя.

Из подкроватной темноты ботинки вошедших было видно очень четко. Они негромко прогрохотали мимо нас, на секунду остановившись посередине комнаты: видимо, наши преследователи осматривались.

— Что теперь? — осторожно спросила я, когда их шаги стихли в другой комнате.

— Ждем, — лаконично отозвался Грейстоун. — Они могут вернуться.

Запас молчания у меня, судя по всему, был рассчитан секунд на двадцать:

— И что, так и будем ждать под кроватью?

— Я не думаю, что НА кровати будет уместнее, — отрезал британец.

Я обиженно засопела.

— Извините, — помолчав, шепнул Грейстоун.

— Ничего страшного.

Мы снова замолчали.

— А вы какую музыку любите? — еще через двадцать секунд не выдержала я.

— Тома Уэйтса, — пробубнил из сгустившейся тьмы голос хозяина дома.

— Я так и думала.

— Это почему же?

— Ну-у… многие любят Тома Уэйтса…

— Чем вам не угодил Том Уэйтс?

— Я его никогда не слышала, — призналась я. — Говорят о нем много, а вот послушать… никак не получается.

— А, понятно…

Еще через двадцать секунд на меня вновь накатил приступ элоквенции. Ну а что, скажите на милость, еще мне было делать, лежа в темноте под антикварной кроватью рядом с, чего греха таить, знаменитостью? Закрыть глаза и шепотом считать мамонтов, прыгающих через ограду?..

В следующие несколько минут мы успели обсудить не только музыку, но и поэзию (Грейстоун цитировал Шекспира и Байрона, я — Лавкрафта, Геймана и стихи на английском, когда-то вычитанные в рунете), политическое состояние в мире (Америку мы ругали хором) и изобразительное искусство (я мучительно пыталась жестами изобразить слово «мастихин», так как напрочь забыла, как оно переводится на английский; Грейстоун рискнул предположить, что я говорила о предмете, именуемом «palette knife»). Сумерки на улице окончательно перешли в вечер. Тьма под кроватью стала совершенно непроглядной. Преследователей слышно не было.

Что самое интересное — вылезать из своего убежища мне уже как-то не хотелось. Грейстоуна, судя по всему, обуревали сходные чувства.

Нет, вылезти, наверное, стоило. Я, конечно, не думала, что Грейстоун был таким уж суперменом (он таким даже на сцене не был, чего уж про жизнь думать…), чтобы раскидать неизвестных одной левой, но из-под кровати мы мало могли повлиять на развитие событий. Можно было выбраться, на цыпочках прокрасться к телефону…

Черт, подумала я. А мне и тут хорошо, под кроватью. Тут уютно, темно и Грейстоун.

Черт, подумала я еще раз.

Чо-орт…

Думай о психиатрии, девочка, а не о том, что лежит в темноте справа. Ты — лесной слон. Тебе в жизни ничего не нужно…

…тебя уже лет пять так не колбасило, какого?!..

— У тебя такие руки холодные, — прозвучал из темноты голос Грейстоуна.

Да, в английском языке нет фиксированного различия между «ты» и «вы», но я почувствовала интонацию. На то, чтобы осознать, что его и мои пальцы осторожно сплетаются с мягком рукопожатии, у меня ушло несколько десятых секунды. Руки у меня и правда были холодные — настолько, что на контрасте его ладонь показалась горячей…

«Я — ЛЕСНОЙ СЛОН!!!»

Рефлекс последовал незамедлительно — я судорожно отдернула руку.

И почувствовала, что паркет под моей скользнувшей в сторону ладонью…

— Эту кровать когда-нибудь двигали? — выпалила я, ощупывая резьбу на полу под собой.

— Нет, — несколько обескураженно откликнулся Грейстоун. — У нее ножки прикручены…

Пыхтя и чертыхаясь, я перевернулась на живот и, упираясь спиной в кровать, принялась водить рукой по паркету, пытаясь прощупать рисунок.

— Что такое? — насторожился Грейстоун.

— Фонарик есть? — вопросом на вопрос отозвалась я.

— Брелок.

— Давай.

Нащупав меня в темноте, Грейстоун вручил мне брелок с ключами. Нашарив в связке что-то совсем маленькое с кнопочкой, я решила, что это и есть искомый осветительный прибор, и наугад ткнула пальцем в кнопку.

— Это называется «фонарик»? — язвительно поинтересовалась я, направляя тонкий, не шире булавочного ушка, лучик в глаз Грейстоуну.

Британец скорчил страшную рожу и зажмурился, как под лампой на допросе:

— Но, согласись, он светит!

— Дьявол кроется в деталях, — пробурчала я. — Светит-то он светит… но КАК!..

— А зачем тебе здесь фонарик? — вернув лицу нормальное выражение, поинтересовался Грейстоун.

— Заглянуть тебе в глаз.

— Только для этого?

— А потом — во второй, — рассеянно продолжила я, водя фонариком над рисунком в полу.

Грейстоун воздержался от комментариев и, сопя и покряхтывая, изменил свою позу на более удобную для лицезрения паркета.

— Ха, — вырвалось у меня, когда я разобрала часть рисунка. — Ха. Ха-ха. Вот оно что.

— Что случилось? — участливо полюбопытствовал британец.

— Ты знал, что выжжено под этой кроватью, когда предлагал здесь спрятаться? — подозрительно прищурилась я.

— Откуда?!

— Ладно, верю… — вздохнула я, продолжая изучать рисунок. — Ты… М-м… Вы про богиню Венеру не слышали?

— Причем тут Венера? — уныло спросил Грейстоун, награждая меня грустным взглядом.

— Это амулет Венеры, — ткнула я пальцем в выжженные на паркете линии. — Если открутить кровать от пола, можно будет посмотреть целиком. Добротный, качественно изображенный амулет. Мы с вами, правда, немного не в фокусе…

— Вы сейчас о чем? — окончательно скисшим взором посмотрел на меня Грейстоун. Я скептически усмехнулась, встретив этот взгляд.

— Амулет, судя по всему, фокусируется на уровне кровати, — потыкав пальцем наверх, пояснила я. — Стимулирует… э-э… основные инстинкты. Испытано еще во времена Папюса и Агриппы… Не делайте такое лицо, я серьезно.

— И что, действует? — моргнуло и без того длинное лицо Грейстоуна, вытягиваясь пуще прежнего.

— А вы как думаете? — мрачно спросила я.

Вытянувшееся лицо Грейстоуна настороженно промолчало.

— Не берите в голову, — вздохнула я, снова принимаясь водить лучиком по рисунку. — Хм, странно…

— Что-то не так?

— Деталь изображения вот тут какая-то… — начала я, тыкая пальцем в рисунок…

…и с ужасом понимая, что дощечка с выжженным символом со щелчком уходит внутрь паркета.

— Осторожно! — успела придушенно просипеть я, услышав, как заскрежетали под полом какие-то механизмы.

Круг амулета Венеры со скрипом раскрылся, как цветок, распавшись на четыре створки. Только они двигались не вверх, а вниз, внутрь пространства под полом, открывая круглую дыру.

Думаю, понятно, что отскочить по причине привинченной к полу кровати ни один из нас не успел?

Track 9.

Мертвой хваткой вцепившись в одну из ножек злосчастной кровати и таким образом удерживаясь от падения, я судорожно пыхтела и пыталась прислушаться к звукам, исходившим из дыры, в которую с невнятным возгласом провалился мой спутник. Не то, чтобы я питала иллюзии на счет запаса прочности костей Грейстоуна, но все же в душе надеялась на благополучный исход.

Из дыры послышался хриплый чих. От облегчения я едва не разжала руки.

— Мисс… кха-кха… Александра? — позвал из дыры хорошо поставленный голос.

Я пискнула что-то такое, чего не разобрала сама.

— Мисс Александра? Саша, вы целы?

— У меня к вам встречный вопрос, — пролепетала я, стискивая руки на ножке проклятущего предмета меблировки. — Вы там живой?

— Знаете, я на редкость удачно приземлился, — обрадовал меня Грейстоун. — Тут, похоже, какой-то стол — я на него практически сразу встал, так что это даже падением считать нельзя… Давайте, прыгайте, здесь невысоко!

— Спасибо, — сквозь зубы пропыхтела я, — но я боюсь!

— Ну, я не знаю… давайте, я вас сниму?

— Не на-а!!! — возмутилась я, снова чуть не разжав пальцы.

— Ну, посудите сами — наверх вы ведь не полезете? — усмехнулся Грейстоун. — Давайте, не нервничайте, я вас уже держу…

От того, как уверенно меня взяли за талию, мне сильно захотелось поджать ноги, но тогда я бы засветила кроссовкой в лицо хозяину дома, что было как-то не по законам гостеприимства.

— Вот, отлично, теперь отпускайте руки, — увещевал меня Грейстоун.

— Вы меня не удержите!

— Да ладно вам, я же мужчина!

— Я большая!!!

— Я больше. Давайте, отцепляйтесь, я держу.

Хотелось сообщить ему, что я, ко всему прочему, еще и лесной слон, но меня терзало подозрение, что у него и на это найдется свой аргумент.

«Хорошо! — зажмурившись, подумала я. — Если что-нибудь сломаю — считайте меня инвалидом!.. Ну, или себя, если упаду на вас…»

И разжала руки.

Как выяснилось, мистер Грейстоун себя все же несколько переоценил. Или это я так резко выпустила опору, не предупредив. Так или иначе, мы красиво завалились на что-то каменное — впрочем, надо отдать должное Грейстоуну, посадка была мягкой.

— Где мы? — просипела я, решительно ничего, кроме сиротливого света от так и не погашенного фонарика не различая.

— В подземелье, я так полагаю, — протянул Грейстоун у меня над ухом — или, если говорить честно, под ухом.

— Как вы, однако, логичны, — съязвила я, нашаривая фонарик и освещая каменную плиту, на которую мы приземлились.

— Со мной бывает, — хмыкнул британец.

Голова у меня в тот момент, откровенно говоря, соображала с трудом. Устроившись поудобнее, я, закусив губу, прищурилась, чтобы рассмотреть какие-то линии, высеченные в камне. При этом меня нисколько не удивляло ни само наличие линий, ни форма и размеры каменного «стола», ни то обстоятельство, что я с комфортом разлеглась на хозяине дома. Последнее, пожалуй, беспокоило меня меньше всего — до того момента, когда мои несчастные мозги наконец не начали работать нормально. Произошло это примерно после того, как я разобралась с надписью на камне, и до того, как хозяйски обнимавшие меня руки Грейстоуна сползли ниже моей талии.

— Хотите сказать, этого вы тоже не знали?! — взорвалась я, рывком садясь на опешившем от такого поворота событий британце и возмущенно тыкая фонариком в камень.

— Чего я не знал? — устало спросил Грейстоун.

— «Здесь какой-то каменный стол»! — продолжала бушевать я. — «Давайте, прыгайте сюда»! Да это алтарь, черт вас подери!!

— Ну и что с того? — поднял брови Грейстоун.

— Что с того?! — вскипела я, попутно саму себя изумляя всплывшими в памяти лексическими оборотами. — Какого черта вы меня сюда затащили?! У вас тут, случаем, камеры пыток нет?! Или обсидиановые ножички в отдельном шкафу припасены, а?!!

— Погодите, не так быстро, — нахмурился он, тоже садясь на камне. — С чего вы вообще взяли, что это алтарь? И зачем мне под домом, скажите на милость, какое-то языческое капище? Что мне, делать нечего, кроме как человеческие жертвы приносить?

— Этот алтарь не для того построен, — сухо отозвалась я, чувствуя, как кровь стучит в висках.

— Тем более, — фыркнул Грейстоун. — Амулет, алтарь… Прекратите говорить загадками, Саша. Откуда вам знать, что эта штука как-то должна действовать?

Жаль, я не видела свое лицо. Выражение на нем в тот момент, наверное, было еще то…

— Рисунок наверху, — сухо проинформировала я, закрыв глаза и медленно сосчитав до пяти, — не амулет.

— А что?

— Указатель на алтарь.

— В каком смысле?

— Не стройте из себя непонятливого, — открывая глаза, отозвалась я. — И не говорите, что осознаете, что сейчас происходит.

— В смыс… — начал Грейстоун и осекся.

Похоже, до него начало доходить.

Ах, какой это был кадр для желтой прессы…

Юная студентка и стареющая звезда во мраке подземелья на алтаре римской богини ведут беседу. Студентка нежно обнимает звезду всеми конечностями сразу. Звезда отнюдь не протестует. Папарацци, умрите от осознания того, что вас там не было.

— Надо отсюда уходить, — высказал идею Грейстоун.

— Какая свежая мысль.

— У вас есть предложения конструктивнее?

— Так. На счет три — убираем руки. Готовы?

— Раз.

— Раз.

— Два.

— Два…

— Три!

— Ну, я не совсем это имела в виду, — страдальчески протянула я, сцепившись с Грейстоуном пальцами, как гигант мирового армрестлинга и чувствуя, что долго так не просижу. Судя по полному тоски взгляду британца, ему тоже не улыбалось расслабиться на древнем алтаре.

— Есть еще идеи?

— Ваша очередь…

— Можно попробовать слезть с плиты, — предположил он.

— Ага. И как прикажете это сделать? Могучим прыжком из позы «сидя друг на друге»?!

— Саша, вы меня убиваете…

— Вы как-то подозрительно живо выглядите.

— Может, стоит рискнуть и просто… гм… перекатиться на пол?

— Ой… Простите, я представила…

— Вам не нравится такая перспектива?

— По крайней мере, лучше, чем ничего…

Все-таки, долго думать — тоже вредно, с отчаянием подумала я, глядя на то, как глаза британца начинают наливаться каким-то странным лиловым туманом.

Мозг мой выл не своим голосом, сбоил и выдавал противоречивые команды, сознание хныкало и жаловалось на судьбу, а тело на гормональном уровне явно было в истерике. Нашего с Грейстоуном сосредоточенно-бездейственного сидения хватило на минуту, не больше. А потом все заволокло завораживающими взгляд лиловыми узорами, пульсировавшими в ритм странной музыке, во тьму улетели моя куртка и его пиджак, укатился под каменный стол фонарик, сознание зажмурилось…

Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы мы, сцепившись в клубок, не скатились с этого проклятого алтаря.

— Господи, твоя воля, — по-русски высказалась я, перекатываясь на спину и выдыхая. — Отпустило…

— Саша? — позвал из темноты Грейстоун.

— М?

— Пойдемте отсюда.

— Куда?

— Отсюда, — с некоторым нажимом повторил он, вставая, и, насколько я успела разглядеть, нашаривая на земле фонарик, пиджак и куртку. — Думаю, лучше перестраховаться.

— Перестраховаться? — переспросила я, принимая из его рук ветровку.

— Не люблю терять контроль, — нервно улыбнулся Грейстоун. — Тем более — настолько. Так что лучше не искушать судьбу…

— Я поняла, — быстро отозвалась я, покосившись на таявшие над алтарем лиловые отблески и завязывая куртку на талии. — Ведите. Надеюсь, Сусанина у вас в роду не было.

— Сусанина?

— Не обращайте внимания.

— Это ведь из оперы?

— Ну… да.

— Еще одна непереводимая идиома? — усмехнулся Грейстоун. — Так… думаю, вот здесь можно пройти… кажется, тут ступеньки, осторожно…

— Хорошо… М-м… можно вопрос?

— Мож-ж… э-э… Саша, вы меня извините, мне не следовало…

— Мистер Грейстоун?

— Я знаю, что у вас обо мне теперь сложилось нелестное мнение…

— Мистер Грейстоун!

— Так что простите меня, пожалуйста…

— Стивен!!!

— ?..

— Успокойтесь, ничего же не произошло.

— Я вас старше в два с половиной ра...

— Вы еще скажите, что вели себя непедагогично. Или что комплексуете из-за возраста. Посмеюсь.

— Простите?!

— Стивен!

— Что?!

— Я! на вас! не обиделась! Ваша репутация в моих глазах чиста, как взгляд младенца! Успокойтесь, все в порядке! И я спросить хотела СОВСЕМ ДРУГОЕ!

— О, извините.

— Ничего страшного. Я вот чего понять не могу: вы как-то подозрительно легко верите в необычное. Амулету вы, например, почти не удивились. Нет, ну ладно — я, у меня на даче однозначно без домового не обошлось, рабочий стол жрет дискеты и пряники, да и бабушки мифологией закормили… но вы-то?

— Это был вопрос?

Мне показалось, что я расслышала в его голосе смесь иронии и грусти.

— Да. Вы ответите?

Некоторое время мы шли молча.

— Почему бы и нет, — наконец, вздохнул он. — Это долгая история, Саша… да, забыл спросить — вы не возражаете, что я вас так называю?

— Я не спрашивала разрешения называть вас Стивеном, — напомнила я.

— Спасибо, — усмехнулся Грейстоун. — Ну, что ж… начну с главного. Дом — живой.

— Что?! — опешила я.

— По крайней мере, он определенно мыслит, — вздохнул британец. — Хм… вы не передумали слушать?

— Нисколько, — вздохнула я, пристраиваясь к нему так, чтобы идти в ногу и опираться о его свободную от фонарика руку. — Кажется, вы сейчас многое объясните.

— Возможно, — пожал плечами Грейстоун. — В конце концов, вы и без меня все поймете, но с подсказками всегда легче.

Я пожала плечами и приготовилась слушать.

Track 10.

Как я заключила уже потом, впечатляющая легенда из истории древних-древних предков сэра Грейстоуна была великолепным отвлекающим маневром.

Когда ты ковыляешь в потемках по каким-то катакомбам, пытаясь нащупать стены, история о сэре Каком-то Там, слывшем колдуном, чудесно дополняет сырую темень, не давая задуматься над тем, что у тебя насыпались полные кроссовки песка. Когда ты, стукнувшись головой о низкий, сырой потолок, с которого то и дело капает за шиворот, слушаешь повесть о том, как Тот Самый, слывший колдуном предок принес человеческую жертву на месте, где собирался построить свой неприступный château, ты не особенно думаешь о том, что всю жизнь демонстрировала склонность к клаустрофобии. Когда ты подворачиваешь ногу на какой-то не то недоделанной, не то разрушившейся от времени лестнице, тебя не тянет ругаться, потому что хорошо поставленный голос на чистейшем английском рассказывает тебе предание о том, что все дома, построенные на месте того самого château, считаются более чем одушевленными. Когда ты с ходу вмазываешься в притолоку лбом и у тебя темнеет в глазах, тебе по-прежнему интересно узнать, что привязанный к месту постройки пробужденный жертвой дух по завету Того Самого Предка охраняет всех проживающих на этой территории предков. Ну, а когда ты понимаешь, что с ногами что-то не то, тебя отвлекает от уныния знание о том, что нынешний хозяин дома лично признается в том, что дом его оберегает…

Таким образом, к моменту, когда Грейстоун иссяк и, наконец, смог точно сказать, куда и где мы идем, я осознала две вытекающих одна из другой истины.

1. я зверски натерла ноги и

2. я не могу идти.

Вообще.

— Еще долго?.. — простонала я, держась за стену и пытаясь стоять на той части ног, которая еще не была покрыта мозолями от набившейся в кроссовки дряни.

— Нет, я бывал в этом коридоре, — осчастливил меня британец, — он выходит как раз к моей мастерской… Что с вами?

— Ноги, — просипела я, чудом удерживаясь в стоячем положении.

— Простите?..

Мне хотелось сказать честно, что отсюда и до ближайшей аптеки я смогу разве что героически доползти, как летчик Мересьев…

В следующие несколько минут я сумела по достоинству оценить габариты своей удачи: мне попался понятливый британец, всю жизнь, очевидно, считавший себя если не джентльменом, то хотя бы просто приличным мужчиной. Последние две категории, не в пример среднестатистическим обитателям земного шара, считают дурным тоном перешагивать через лежащую поперек дороги скулящую девушку и оставлять оную без помощи. К сожалению, данные виды находятся на грани вымирания, но еще встречаются — как правило, среди образцов «старой закалки», хотя и в разноцветье «поколения next», пожалуй, можно отыскать пару-тройку на миллион.

Другое дело, что не все ганнибалы лектеры ходят по тем же свинарникам, что и изнывающие без их поддержки клариссы старлинги…

— Понятно, — вздохнул Грейстоун, наклонился и, крякнув, поднял меня на руки.

Насчет собственного веса и грузоподъемности британца у меня было мало иллюзий и много сомнений, так что первые тридцать секунд я пыталась вяло возражать. Вторые тридцать секунд и несколько последующих минут я напряженно размышляла о том, как так получилось, что сей рыцарь до сих пор ходит в холостяках, с такими-то замашками. Надо будет уточнить у его девушки, как это она до сих пор не исправила эту оплошность. Грейстоун, стоически молча, дотопал до какой-то двери, которую я, заботливо освещавшая нам путь ультраминифонариком с брелока, заметила далеко не сразу, и с молодецким хеканьем пнул ее ногой.

Сверху посыпалась какая-то очередная гадость, отчего я не замедлила сердито чихнуть. Дверь издевательски медленно открылась. Как Грейстоун, перевший весь мой вес уже не первую минуту, умудрился сманеврировать и вписаться в проем, оставалось только удивляться.

— Так, — изрек хозяин дома, аккуратно поставив меня на пол. — Стоять можете?

— Неровно, — хмыкнула я.

— Тогда постойте тут одну минуту, я сейчас вернусь…

Я смиренно вздохнула. Ускакавший в неведомую даль британец, судя по всему, нашарил выключатель, так что в следующую секунду мне в глаза безжалостно воткнулись ржавые гвозди яркого света.

Судя по антуражу открывшейся моему взору комнатки, это действительно была мастерская.

Среди моих знакомых было подавляющее большинство богемных личностей — музыкантов, поэтов, художников. В мастерских последних я бывала далеко не единожды, так что могла смело судить о том, как должно выглядеть логово творца.

Когда Грейстоун зажег свет, я поняла, что раздолбайство художников не имеет географических ограничений. Дело даже не в каких-то специфических чертах, а в неуловимом общем стиле, объединявшем заставленные планшетами джунгли в районе «Сокол» и святая святых английского особняка. Дайте художнику угол, скажите ему, что это — его место для творчества, и вы убедитесь в том, что он в шесть секунд совьет там гнездо, неудобное для всех, кроме его самого и ему подобных. В этом гнезде, как правило, наличествуют некоторые общие для всех предметы. Во-первых, почему-то все художники жить не могут без чайника или кофейника — очевидно, когда их обуревает порыв вдохновения, им требуется жидкость, отличная от растворителя для краски, который они горазды пить по невнимательности. Во-вторых, на их рабочем месте обязательно найдется угрожающий резак, или макетный ножик, или скальпель, или, на худой конец, малый ампутационный нож. Художники вообще с трудом переносят разлуку с колюще-режущим оружием, которое почему-то считают своим непосредственным инструментом, без которого ну никак не обойтись. В третьих, у любого художника есть часы/будильник. Они, как пресловутый суслик, ТОЧНО ЕСТЬ, но где — художник знает далеко не всегда. В-четвертых, в гнезде творца обязательно должна лежать Рабочая Одежда. Некоторые представители обсуждаемой категории людей горазды выходить на улицу в оном обмундировании, что пробуждает зависть в душах окрестных бомжей и поклонниках стиля «гранж». Вкупе с неуничтожимым, как кровавое пятно в Кентервильском замке, запахом растворителей, красок, макетного клея или сходных по утонченности аромата субстанций, художник в рабочей одежде выглядит, как блаженный пророк с расфокусированным взглядом. Приплюсуйте к этому то, что некоторые представители вида имеют свойство чесать нос выпачканной сепией рукой (невольно дорисовывая себе усы), смахивать со лба испарину, не вытерев пальцы от угля (и тут же уподобляясь раскраской спецназовцу в засаде), или задумчиво посасывать кисточку, не вымытую от краски (и потом щеголять какими-нибудь синюшными губами да разноцветными и зубами в улыбке)…

Ну, и так далее.

Я окинула мастерскую взглядом и с удовлетворением обнаружила в углу чайник, из которого стыдливо выглядывал тонкий макетный нож и пара мастихинов, и висящий на мольберте заляпанный до полной неузнаваемости исходного цвета халат, от которого ощутимо несло фисташковым лаком и феноловыми соединениями. Из-за мольберта выглядывал поцарапанный будильник — явно без батареек…

Стивен Э.П. Грейстоун. Художник. Как мило, аж слёзы наворачиваются.

— Не обращайте внимания на беспорядок, — вынырнул из двери в соседнюю комнату легкий на помине Грейстоун. — Сейчас принесу полотенце, потому что вы наверняка хотите в душ… Если я прав, то вам — туда…

— Захватите аптечку, — слабо попросила я, на подгибающихся конечностях ковыляя в указанном направлении.

— Сначала — полотенце, — подумав, вынес вердикт британец. — А потом пойду искать аптечку. Идёт?

— Идёт…

Доковыляв до ванной комнаты, я грустно села на край ванной и, шипя от боли, отодрала от одной ноги пропитанную сукровицей кроссовку. Она отправилась в угол. Через несколько секунд за ней полетела вторая. Я свернула куртку, плюхнула ее сверху и, доковыляв до зеркала, воззрилась на свою покарябанную физиономию.

— Будет больно, — мрачно и по-русски пообещала я сама себе. Звук родной речи меня несколько приободрил, так что на деликатный стук в дверь я даже смогла среагировать улыбкой.

— О, — разглядев мои ноги, сочувственно поморщился Грейстоун. — Что из аптечки будет нужно?

Я открыла рот и поняла, что языковой барьер никуда не делся. Ага, истерически подумала я, приплыли. Все британцы, кроме я. Процитируем Агату Кристи и вспомним милый справочник «Английский язык и как на ём говорят»… Классика…

В следующие несколько секунд я применила все наличествовавшие у меня зачатки актерского мастерства, показав пантомиму раненой туристки.

— Бинт, пластырь, вата, — помолчав, изрек Грейстоун, глядя на мои потуги разъяснить, в чем я нуждаюсь больше всего. Я облегченно кивнула, попутно давая себе мысленный подзатыльник за дырявую память. — Может, мазь какую-нибудь?

Готова была спорить, бальзама Вишневского у него не было. В голове мелькнула дурацкая мысль о том, что мне еще крупно повезло с травмами. Я невольно хмыкнула, представив то, как можно пантомимой изобразить… ну, хотя бы какую-нибудь ихтиоловую мазь. Да он, как воспитанный англичанин, должен от одного запаха в обморок брякнуться…

— Н-нет, спасибо, — промямлила я, с лицом совершающего харакири воина отрывая от ног носки.

Грейстоун, видимо, не вынес такого зрелища и счел за лучшее удалиться в сторону аптечки, пообещав обозначить возвращение условным стуком в дверь.

Закрывшись в ванной, я осознала, что, как никогда, жажду влезть под душ целиком, вместе с одеждой и линзами. Но, взвесив все «за» и «против» и представив, как я буду выглядеть в, страшно подумать, грейстоуновском халате, я мрачно принялась разоблачаться.

Надеюсь, он не услышал, как я взвыла далеко не благим матом, когда мои ноги соприкоснулись с водой…

Так или иначе, через десять минут, наспех высушив полотенцем волосы, вытряхнув особенно монументальную пыль из одежды и придя к скорбному выводу о том, что носки придется сжечь, а их прах — развеять на родине, я выбралась из ванной комнаты, уныло закудрявившись от влажности. Царапина на лбу принялась кровоточить с удвоенной, если не утроенной, силой, с волос мрачно капало на спину, а левая линза, очевидно, забившаяся какой-то подземельной дрянью, вынуждала меня изображать лицом нечто, подозрительно напоминавшее нервный тик.

Красавица, одним словом.

Грейстоун, тоже уже успевший где-то освежиться, и содержимое аптечки уже дожидались меня в смежной с мастерской, вполне жилой комнате, на диване и столе, соответственно. Узрев унылую и все еще мокрую меня, хозяин дома одарил меня сочувствующим взором и кивнул на одно из пустующих кресел напротив. Придя к выводу, что вид сырого мяса должен пугать кисейных барышень, а не пятидесятилетних деятелей искусства, я устало плюхнулась в кресло, заплела ноги в похожий на подвергнутую радиационному излучению позу лотоса узел и деловито принялась врачевать раны. В конце концов, замечено еще Ольгой Арефьевой: «Стесняться полезно не при мужчине, а при зеркалах…»

Примерно на той стадии, когда левая нога уже напоминала физиономию Марва из «Города грехов» по степени залепленности пластырем, а правая стремилась ее перегнать в этом начинании, Грейстоун прервал молчание:

— Профессионально получается.

— Что? — не поняла я.

— Бинтовать, — пояснил он. Подняв взгляд с собственной, перебинтованной, как мумия Тутанхамона, пятки на дружественную британскую физиономию, я увидела, что Грейстоун, видимо, за неимением лучшего занятия, с интересом наблюдает за моими манипуляциями. — Где-то учились?

— В средней школе, — хмыкнула я, не имея ни малейшего представления о том, как ему доступно перевести наименование того самого предмета, который у нас в параллели именовали «О БомЖе».

Грейстоун хмыкнул, но оставил все это безобразие без комментария.

— Я позвонил Каннингу, — сказал он.

— Разбудили беднягу, — усмехнулась я, присобачивая на ногу контрольный пластырь и аккуратно опуская ступни на пол.

— Сам виноват, что просил «звонить в любое время»… Вы ведь в курсе, который час? — слабо улыбнулся британец.

— Нет, но подозреваю, что уже ночь, — подумав, призналась я.

— Половина второго, — просветил меня Грейстоун. — Пока вы приводили себя в порядок, я позволил себе совершить небольшую прогулку. Судя по всему, никто, кроме вас с нами, не знает, что в дом кто-то проникал.

— Судя по тому, что вы вернулись в неповрежденном виде, в доме уже нет никого постороннего, — хмыкнула я.

Грейстоун пожал плечами:

— Хотелось бы верить. Вы не станете возражать, если я попрошу вас присутствовать при нашем с инспектором разговоре?

— Старшим инспектором, — машинально поправила я.

— Ну да, — легко согласился британец. — Ваше мнение?

— При условии, что вы не возражаете, что я буду босиком, — фыркнула я.

— Да какая разница? — моргнул Грейстоун.

Track 11.

Ночной особняк был тих, как Сайлент Хилл в тумане.

Каждый коридор казался если не входом в лабиринт Минотавра, то воспетым Стивеном Кингом нутром какого-нибудь этажа отеля «Overlook». Синеватый свет, проникавший через окна, полосами лежал на паркете и ковровых дорожках, преображая дом до неузнаваемости. Особняк погрузился в ту самую тихую мглу, в которой было не столько страшно, сколько интересно, и тайком хотелось резко открыть первую попавшуюся дверь, чтобы застукать какое-нибудь шатающееся по комнатам привидение.

Если бы я включила плеер в ту секунду, я бы непременно нашла в плейлисте Мадонну с ее лучом света в затопленном царстве. Ручаюсь, этим коридорам бы понравилась эта музыка с нотами далекого пианино.

Грейстоун прекрасно ориентировался в затонувших среди теней поворотах и дверях — так, как будто все здесь было не только освещено, но и снабжено указателями из разряда: «Вам сюда!» Следуя за ним, вороша босыми ногами ворс ковров, я отчаянно гнала из головы откровенно мультяшную картинку того, как все это выглядит со стороны.

Темно-синие тени…

Бледные полосы света…

Загадочный скрип половиц…

И две взъерошенных фигуры, с дико серьезными лицами топающие по всему этому великолепию. Улыбайтесь, не улыбайтесь, а скрытая камера вас снимает… Всем трэшам трэш. Для полноты впечатления еще нужно периодически оглядываться и красться, согнувшись в три погибели и скрипя паркетом, как стадо…

…лесных слонов!

К моменту, когда мы, наконец, добрались до холла, я уже успела себя несколько раз отругать за манеру во всем искать смешное: все-таки некультурно быть такой аццкой оптимисткой, а то докачусь, начну на кладбище вместо крестов плюсы видеть. Каннинг, суровый вследствие зверской невыспанности, уже переминался с ноги на ногу у входа, глядя в нашу сторону не самым доброжелательным взором.

— Меня впустила охрана, — вместо приветствия буркнул он. — Они ничего такого не заметили. У вас точная информация?

— Поговорим лучше в гостиной, — скривившись, предложил Грейстоун.

— А вы что тут делаете?! — наконец заметил меня полицейский.

— Здравствуйте, офицер Каннинг, — не без ехидства отозвалась я.

— Доброй ночи, — процедил инспектор.

— Мисс Александра — свидетель, — с едва заметной издевкой в голосе пояснил Грейстоун.

Я вежливо улыбнулась. Каннинг поморщился.

— И не надо так реагировать, Брэндон, — иронично прибавила грейстоуновская спина — британец направился открывать гостиную. — Вам с первого дня было понятно, что девушка оказалась замешана в это дело.

— Конечно, — буркнул Каннинг, смерив меня взглядом. По-моему, ему очень не понравился мой исключительно затрапезный вид — во всяком случае, на мокрых волосах и босых, заклеенных тонной пластыря ногах его взор определенно задержался. Что он там подумал, я гадать не собиралась.

Внимание, подумала я, заходя в комнату, идет сравнительный анализ британца и британца. Господа студенты, вспоминаем лексику. Думаем на языке оригинала.

Экземпляр первый, заносите…

Брэндон Каннинг: handsome, пожалуй. В том смысле, что не урод. Careful, в том смысле, что ворон не ловит. Helpful? Да черта с два он helpful. Если он кому и хочет помочь, то себе — в расследовании. Cunning, как фамилия. Хитрый. Очень возможно.

Экземпляр второй, начинаем вскрытие…

Стивен Э.П. Грейстоун: friendly, проходили уже. Можно сказать, imposing — в смысле, видный мужчина даже со скидкой на возраст. Sincere? Примерно настолько же, насколько Каннинг helpful. Скорее, наоборот. Reserved. Скрытный. Можно даже сказать, что очень плохо predictable: знаем таких. Почти невозможно просчитать действия — особливо если ты вдвое младше.

Так, лексика не выветрилась, подумала я. В случае чего, дать характеристики человека смогу без запинок, что и требовалось. Можно немного расслабиться…

Пока Каннинг слушал краткую версию наших сегодняшних впечатлений в исполнении Грейстоуна, я забралась в уже давно облюбованное мной кресло, нащупала пальцами резной герб на подлокотнике и, как мне показалось, на пару минут отключилась от источников внешнего влияния…

Расслабилась, ага. Немного.

Проснулась я под резкий голос Каннинга.

— …и это еще не факт, что за всем этим не стоите вы! — горячился полицейский, очевидно, уже завершая какой-то вдохновенный спич.

Взиравший на него Грейстоун выглядел если не оскорбленным в лучших чувствах, то однозначно оплёванным.

— Я выдернул вас из дома не затем, чтобы это выслушивать, — раздраженно отозвался он. — О чем вы вообще говорите?!

Так, подумала я, когда Каннинг набрал воздуху и начал твердить что-то про личную выгоду и скрытые интересы. Кажется, я слилась с мебелью не только цветом, но и текстурой. С этим надо было что-то делать.

Каннинг как раз иссяк со своими доводами, а Грейстоун начал меняться в лице, явно готовясь что-то сказать, когда я внятно поинтересовалась:

— Мое мнение, кажется, здесь никого не волнует?..

Грейстоун прекратил меняться в лице. Каннинг непонимающе посмотрел на меня.

— А что? — усмехнулась я. — Неужели вы думаете, офицер, что у меня в этом деле тоже есть свой интерес?

Каннинг скривился, собираясь толкнуть какую-то очередную теорию, но мне его манера грузить собеседника уже успела изрядно надоесть.

В свою речь я вложила все зачатки актерского мастерства, которые у меня когда-либо наблюдались, и это было посерьезнее «пантомимы раненой туристки». Не знаю, что бы сказал старик Станиславский, но британцы слушали, не перебивая, и только в их глазах читалось совершеннейшее недоумение тем фактом, что в этой комнате еще кто-то может высказаться.

Пожалуй, мне никогда не удастся воспроизвести свой вдохновенный монолог, но передать общий смысл — в моих силах. Сидя в кресле и сонно моргая, я тихим, проникновенным голосом, держа драматические паузы и стараясь не повторяться в определениях, поведала Каннингу и об ответственности, которую взвалил на себя хозяин особняка (Грейстоун несколько раз часто моргнул от такой новости), и о проблемах, которые свалились на его честную голову, и о том, как он эти самые проблемы стоически выдерживает, попутно не давая злоумышленникам пришибить бедную, беззащитную студентку…

Думаю, и так понятно, что я несла все, что придет в голову, подряд, отфильтровывая только не подлежащие разглашению детали, типа алтаря и подкроватной медитации. Но смысл, вложенный мной в эту речь, до Каннинга дошел.

«И ёжику понятно, что Грейстоуну дешевле просто не открывать особняк, чем тихо гадить самому себе уже после начала проекта». Можно сказать, что я десять минут кряду говорила то же самое, только в вежливых по отношению к хозяину дома формулировках. Аве, Сашенька, вы сдали экзамен по устной речи…

Каннинг поиграл желваками, сухо пообещал проверить все версии и, уничтожив Грейстоуна взглядом, развернулся и вышел из комнаты. Очень по-английски — не попрощавшись.

— Хамло, — тихо оценила я по-русски.

Cross-cultural communications, как они есть.

Грейстоун прищурился, проводив Каннинга взглядом через окно, и обернулся ко мне.

— Не ожидал такой поддержки. Спасибо, Саша.

— Не стоит, — серьезно отозвалась я.

— Нет, правда…

— Правда — не стоит, — перебила я, рассеянно глядя на циферблат напольных часов. — Вы же не знаете, о чём я думаю.

Track 12.

Грейстоун моргнул, явно не уловив подвоха в моем голосе. Я усмехнулась и перевела взгляд на его настороженное лицо:

— Давайте я попробую рассказать вам, что я успела заметить и решить, начистоту. А потом вы подумаете, стоит ли меня за это благодарить. Как вам такая перспектива?

Грейстоун молчал достаточно долго — с полминуты, не меньше. Мне показалось, что прошли все полчаса.

— Говорите, — наконец, отозвался он, повернувшись спиной к окну и облокотившись о подоконник.

— Начнем с того, — проговорила я, — что я поясню кое-какие особенности моей психологии, чтобы вам было легче меня понять. Я доверяю исключительно себе, и то не всегда, и не имею свойства почитать какие-либо авторитеты, предварительно лично не проверив их на прочность. Ко всему прочему, я вас почти не знаю, и могу неверно просчитать вашу реакцию на какие-либо условия, что только усугубляется разницей в возрасте, социальном статусе и менталитете.

Если я не слишком сухо говорю, я продолжу в том же духе.

Все нынешние неприятности начались со второго дня с начала проекта, уже после того, как я обнаружила герб. Мы с вами чисто случайно встречаемся утром, обмениваемся любезностями — а дальше, собственно говоря, и начинается действие. Выражаясь языком фактов, без эмоций — в нас с вами стреляли. В нас не попали. Вы пригласили следователя — и ничего ему не рассказали, предоставив описание сложившейся ситуации мне. На предложение не афишировать факт покушения на вашу (или мою) жизнь вы легко согласились, сославшись на то, что жаль расформировывать проект. Следующим утром, когда я показала вам место, где заметила герб, вы говорите, что раньше этого изображения там не было — ничем, кроме ваших слов, этот факт не подтверждается. Тем же вечером начинается самая интересная часть, хм, Марлезонского балета, простите за эпитет. В особняк врываются неизвестные. Никто, кроме вас и меня, их не заметил. Я честно могу засвидетельствовать, что видела подозрительно обутые ноги, но это ни о чем не говорит. Далее, мы с вами проваливаемся прямиком на алтарь — притом действующий, этого я отрицать не могу. Там вы проявляете похвальное нежелание портить свою репутацию и мою личную жизнь. Быстро находите выход из запутанного подземелья. Рассказываете старинное предание, разряжая обстановку. Доблестно выносите даму, в смысле, меня, в святая святых, уступаете мне ванну и ведете себя, как настоящий джентльмен — впрочем, вам в этом нельзя отказать. В моем присутствии вы демонстративно беседуете с офицером Каннингом… Впрочем, это уже не столь важно. Лучше перейдем к тому, как на это все должна среагировать среднестатистическая студентка двадцати-двадцати пяти лет от роду, принимая в учет также личность хозяина дома, то есть вас…

Я перевела дух. Грейстоун за все время моего монолога не проронил ни слова, а только моргал и чуть дергал правой бровью, пока я перечисляла факты.

— Продолжайте, — негромко сказал он безо всякого выражения в голосе.

— Вышеупомянутая среднестатистическая студентка, — принялась подводить итоги я тоном, которым обычно отвечала на семинарах, — повела бы себя согласно следующему несложному алгоритму. Для начала, она бы растерялась — в нее стреляли! Потом ей бы стало интересно и страшно — коктейль, которым можно очень легко воспользоваться. Ей бы польстило внимание уважаемого человека, чьи слова она, разумеется, воспринимала бы как истину в последней инстанции. Подкормите ее мимолетной демонстрацией вполне человеческих слабостей или откровенностью — и она целиком и полностью станет на вашу сторону, ничуть не сомневаясь в том, какой вы милый и чудесный. Достигнув такого результата, достаточно опытный человек может не просто вить из условной среднестатистической студентки веревки, но и без особенного труда мастерить из них висельную петлю — хотя бы для той же студентки.

— А вы? — внимательно выслушав, спросил Грейстоун.

— А я уже который день ощущаю, что меня дурят, и не в восторге от этого состояния, — спокойно отозвалась я. Чего мне стоило это спокойствие, лучше не знать…

— Что вы имеете в виду?

— Я о том, мистер Грейстоун, что я до сих пор не понимаю, зачем из меня так явно строгать пешку, на которую потом можно будет спихнуть все проблемы. — Я никак не могла вспомнить, как же будет по-английски «козел отпущения», так что пришлось импровизировать. Впрочем, думаю, он все понял правильно.

Грейстоун снова вполне убедительно моргнул. Вышло это у него несколько угрожающе.

— Объясните, что вы хотели этим сказать, — отчеканил он.

Эх, подумала я, нервно теребя в кармане джойстик. Помирать, так с музыкой.

— Вам объяснить доступнее? — приподняла брови я. — Хорошо. У меня сложилось впечатление, что, во-первых, вам отчего-то невыгоден сам факт того, что открыт доступ к особняку, и, во-вторых, вам также крайне невыгодно появление вскользь упомянутых вами и офицером Каннингом «претендентов», к которым вы, кажется, меня причислили после того, как обнаружили в моих записях герб. Напрашивается вывод — вы хотите одним ходом и сорвать проект, и устранить «претендента», повесив всех собак на него. А чтобы «претендент» пребывал в счастливом неведении до победного конца, вы провели убедительную психологическую обработку, которая, вкупе с вашим авторитетом и харизматичностью, окончательно завоюет доверие «претендента». Я достаточно логично все обосновала, сэр?

Грейстоун медленно кивнул.

— Убедительно, — сказал он.

— Вам мне нечего рассказать? — вежливо улыбнулась я, внутренне уже готовясь к нудному, как все повторы, дублированию сцены с перерезанием горла из сна.

— Получается, вы мне не доверяете, — после новой паузы заключил Грейстоун.

Я позволила себе усмехнуться чуть более цинично, чем это подобало в цивилизованном обществе.

— Жаль, — сжав губы в тонкую линию, резюмировал он.

Следующие двадцать секунд были, пожалуй, самыми противными в моей жизни. Потому что ничего неприятнее беспомощности еще не придумано. Можно, конечно, рассуждать о том, что контроль — суть иллюзия, и не стоит плакать о потере оной, но рассуждать вольготно на философском семинаре, а не в, так сказать, полевых условиях.

Пытаясь сохранять внешнее спокойствие и даже умудряясь каким-то образом вежливо улыбаться, я с тихим ужасом осознавала все новые грани моего положения.

Сашенька, ты в чужой стране. На чужой территории. И человек, с которым ты говоришь — это не какой-нибудь Сан Саныч с кафедры антропологии, с которым ты болтаешь по телефону, уточняя тему реферата, а существо, чьи поступки ты можешь даже не пытаться просчитать. Мало того — это профессиональный актер, который, скажем честно, чертовски хорошо играет и, как следствие, может изобразить на своем лице все, что угодно. И то, убьет он тебя сейчас или устроит скандал, зависит исключительно от его личностных качеств, которых, кстати говоря, с экрана не видно…

Грейстоун продолжал подозрительно молчать, глядя куда-то сквозь меня с каким-то неопределенным выражением лица. Так что неудивительно, что я позорно капитулировала в этом раунде молчанки с репликой:

— «Жаль» — и все?

Грейстоун наконец соизволил отлепиться от подоконника. Аккуратно задернул штору. Подошел ко мне. Взял меня за плечи и мягко, но настойчиво развернул — так, чтобы я могла видеть стену за своей спиной.

В ту секунду я почувствовала себя… странно. Чем-то средним между дурой и покойником.

Грейстоун все это время смотрел не на меня, а за мою спину.

— Я не знаю, как после этого реагировать, — сказал британец, снимая руки с моих плеч и отступая назад.

Прямо на стене проступал рисунок. Башня, увитая каким-то смутно знакомым узором, который я, кажется, видела во сне. Очертания геральдического щита вокруг нее. Меч, которого я раньше не замечала, лежал в основании башни. И латинский девиз, появившийся последним: «Бездушных мест не бывает».

Все это проявлялось прямо под моим взглядом, постепенно становясь все ярче. Я невольно потянулась потрогать стену — не краска ли? — и обнаружила, что изображение не было нарисованным. Линии будто бы прогорали, обугливаясь и образуя рисунок.

Герб.

— Если я сдеру обои, под ними ведь не будет какой-нибудь хитрой химической заготовки? — неуверенно спросила я.

— Я не знаю, — тихо отозвался Грейстоун. — Но, пусть вы мне и не верите, я не имею к этому отношения.

— Что это? — помолчав, сформулировала я.

— Мой родовой герб.

— Я не это имела в виду.

— Я понял. Но другого ответа я не знаю.

Я покосилась на Грейстоуна и, скривившись, поинтересовалась:

— Вы по-прежнему ничего не хотите мне сказать?

Британец вернул мне кислую гримасу и, мрачно взглянув на герб, пожал плечами.

— А вы? — спросил он.

Track 13.

Сдаюсь, подумала я, глядя на испарявшийся с обоев рисунок.

— Сдаюсь, — сказала я вслух, без приглашения плюхаясь в кресло и поднимая руки. — Я перестала понимать, что происходит. Рассказывайте вашу версию.

Не сказала бы, что того, что он начал рассказывать дальше, я не предполагала услышать…

— В общем-то, вся загвоздка — именно в моей принадлежности к роду Грейстоунов, о котором я вам рассказывал… по дороге в мастерскую, — невесело усмехнулся Грейстоун.

Ага, флегматично подумала я. Хорошее начало, многообещающее. Типичный случай. Дункан МакЛауд из клана МакЛаудов, Вася Фанеркин из клана Фанеркиных, дед Пихто из клана Пихто… Да хоть бы и «эребус одора» из отряда чешуекрылых. Звучит почти одинаково.

Стивен Грейстоун из рода Грейстоунов. Чудненько, как говорят некоторые психиатры.

— Дело в том, — протянул мой нечаянный лектор, отчего-то избегая смотреть в мою сторону, — что, пусть я и считаюсь, гм, последним в роду, генеалогического древо Грейстоунов настолько, гм, ветвисто, что точно проследить ту или иную линию крови до логической концовки зачастую не представляется возможным. По данным, которые мы с Сидни Эшером получили, исследуя, гм, проблему, такие «ветви» посеяны в Латвии, во Франции, в России, в том числе…

Он говорил что-то дальше, мягко запинаясь, так, будто что-то мешало ему высказаться прямо, а я слушала переливы его богатого обертонами голоса и устало думала о том, как все это знакомо… Британский менталитет, проходили. Испытай ближнего своего, выясни, чье кунг-фу круче — и, если ты в плюсе, можешь смело дурить оного ближнего и использовать его в своих интересах. Доказано английскими социологами.

Кажется, своими выкладками на грани истерики я поколебала консерваторские взгляды на умственные заскоки юного поколения одного вполне конкретного британца. Надо сказать, меня это не грело и не задевало. Факт просто был фактом: кажется, моя нахваленная роднёй способность к мозговому штурму не претерпевала изменений при переводе на иностранные языки.

Пожалуй, мне стоило бы записать это в плюс.

Точно. Плюс.

Если бы это имело какое-то значение, конечно…

А что, подумала я, встряхнувшись. Все не повод вешать нос гардемарину. В конце концов, давно уже спето — у жабы тоже есть сердце: зеленое, но своё, у жабы тоже есть блю-у-уз… в смысле, плюс. Плюс есть. Ура. Гм. Заговариваемся в мыслях. Симптомчик-с…

Грейстоун тем временем страдал в попытке выразить все свои доводы в сжатой форме. Судя по всему, он опасался, что меня его мысли не слишком вдохновят.

Бедняга.

Знал бы он, как я устала — не стал бы говорить в пустоту. Дай Бог, чтобы я воспринимала половину из того, что он говорил: моральные и физические показатели в ответ на передряги и стрессовые ситуации хором твердили о том, что сейчас принудительно переведут организм в ждущий режим — просто потому, что неспешно журчавший с запинками и просто паузами вокал Грейстоуна чертовски качественно убаюкивал.

Пожалуй, еще немного, и я точно…

Я встряхнулась, прогоняя сонливость. Хватит. Вздремнула уже, когда они с Каннингом отношения выясняли.

— Дом вас признал, — констатировал Грейстоун после долгой паузы, наконец подняв на меня глаза. — И, если вы действительно не замешаны в этом деле, значит, он просто решил, что вы можете помочь…

— Вот спасибо, — фыркнула я. — Интересно, чем?

Грейстоун одарил меня таким рентгеновским взглядом, что мне все стало ясно.

Не-к-ночи-будь-помянут, британский менталитет… Шерлоки Холмсы, елки-палки. Вечно ждут подвоха или гадости, со всей их несчастной презумпцией невиновности…

Грейстоун наткнулся на мой ответный взгляд, в котором сквозила мрачная, широкая и усталая русская душа, бессловесно обещавшая убить не больно, если диалог будет продолжаться в том же ключе.

— Если говорить начистоту, я до последнего момента сомневался в том, что вы не принадлежите к моему роду, — устало усмехнулся британец, озвучив мои выводы.

Мистер Грейстоун, знакома ли вам иконография образа неверующего Фомы?! Если нет — то отчего ж во взгляде помещается столько явственно видимого: «Чем докажешь?»?!!..

— Так, все, — вздохнув, отрезала я, встав со своего места и уставившись в пол. — Хватит с меня. Дайте нож.

— Что-о?!!

Обернувшись, я обнаружила совершенно чудесную картину. Пожалуй, только представители актерской профессии могут творить со своим лицом такие вещи — причем в случае с Грейстоуном это, похоже, происходило автоматически. Нет, он не скроил безмерно изумленную физиономию, а только чуть-чуть поменял выражение глаз, угол наклона бровей… Итоговый вариант «Грейстоуна обыкновенного, удивленного» выглядел так, что даже волосы на голове британца выглядели ошарашенными моей просьбой.

Мастерство не пропьешь, подумала я.

— Нож, — вздохнула я. — Хотя бы для разрезания бумаги.

— Что вы собираетесь…

— Ваша очередь нервничать, — отрубила я.

Замолчавший от такой наглости хозяин дома безмолвно пошарил на полке книжного шкафа и протянул мне умилительно тупую, но не лишенную стиля железку, которую при должном воображении можно было бы назвать ножом. Завернув угол ковра, освободив центр комнаты, я всадила железку между половицами. Грейстоун что-то невнятно скрипнул, но вопить и заламывать руки от такого обращения с собственным паркетом не стал.

— Маркер, — сказала я, — фломастер, карандаш, кусок угля, мела, сепии…

Грейстоун, осознав, к чему я завела это перечисление, с похвальной для его возраста и габаритов скоростью метнулся в соседнюю комнату и молча протянул мне фломастер — из тех, какими в университетах пишут на досках.

— Спасибо, — отозвалась я, снимая с фломастера колпачок и принимаясь чертить на полу вокруг воткнутого в него ножа.

Со стороны хозяина дома послышалось какое-то сдавленное бульканье. Я сочла верным решением не обращать на него внимания.

— Где здесь север? — не отрываясь от дела, спросила я, на секунду подняв глаза.

Грейстоун молча кивнул в нужном направлении.

— Спасибо.

— Саша, если не секрет… — начал он.

Я снова подняла взгляд — на этот раз медленно. Грейстоун отшатнулся.

Еще бы.

— Доделаю — расскажу, — тихо сказала я, возвращаясь к работе.

На паркете плясали красные отблески моих глаз.

Track 14.

Я так и не знаю точно, что он подумал, когда рисунок отделился от паркета, горя кроваво-красным, и повис над моей протянутой ладонью.

— Искать, — велела я.

Рисунок мигнул и исчез. Я дождалась, пока погаснут мои глаза, и обернулась.

Во взгляде Грейстоуна читались целые параграфы из «Молота ведьм». Ага, конечно. «Возьмите высушенное сердце жабы, залейте отваром корней можжевельника, добавьте пепел перьев черного петуха, двух скорпионов и зуб дракона, выпаривайте после захода солнца до первого крика совы — и тонер для лазерного принтера готов…» Проходили.

Интересно, подумала я, глядя на его вытянувшееся лицо, а как он среагирует? После прогоревшего на обоях герба, после танца лиловых узоров перед глазами — неужели все еще способен удивляться и пугаться?..

Грейстоун покачал головой — то ли непонимающе, то ли не соглашаясь с какими-то своими мыслями. Моргнул. Отступил на шаг.

И захохотал так, что я чуть не подпрыгнула на месте.

Да, подумала я, глядя на него. Истерика?..

— Вот почему, — все еще смеясь, выговорил Грейстоун, — вот почему дом считал, что вы можете помочь… Господи, ну я идиот, что не догадался!..

Художник, подумала я, сокрушенно вздыхая. Самый настоящий. Диагноз, неизлечимо… Могла бы и понять — чокнутый проповедник, ненавидящее политику привидение, интеллигентный террорист с гарвардским образованием, законсервированный в себе печальный вдовец, злоупотребляющий правом первой ночи дворянин-злодей, улыбчивый маньяк с раздвоением личности… с тем списком ролей, в которые он успел вжиться, нужно быть чертовски талантливым актером — и художником. Чтобы не «съехать с катушек», влезая в новую шкуру.

Сыграть — поверить — вжиться…

Для этого нужна очень гибкая психика. Плюс — ежедневное преодоление страха: «Я забуду текст, я забуду роль, я не вступлю вовремя…» Роль велит — изволь исполнять, и делать это профессионально. Ведьма в доме — чем не поворот сюжета пьесы? Поверь, что она не причинит тебе вреда. Перестрой свою психику так, чтобы не возникало даже мысли о том, что ведьма может быть враждебна. Поверь в это. Сыграй это. Проживи. И пусть ведьма тоже проживет чувство твоей уверенности в своих силах. Тогда ей ничего не останется, кроме как играть по тексту этой пьесы — которую ты только что придумал.

В конце концов, ведьма — не Станиславский.

— Псих, — по-русски сказала я, обреченно качая головой.

Надо сказать, у меня тут же возникло неприятное чувство того, что он меня понял…

— Значит, вы не причем, — с явным облегчением заключил Грейстоун, усаживаясь на стол напротив меня. — Примите мои извинения за недоверие… и признание в собственной паранойе, в качестве дополнения! Мир?

— Мир,— усмехнулась я. Смешок вышел несколько более нервным, чем мне хотелось. — Только не надо больше… масок. А то я путаюсь в своем к вам отношении… и не могу понять, когда вы — настоящий.

Грейстоун как-то странно на меня посмотрел. Пустыми глазами, как будто он не понимал, что я попросила.

— У меня нет «масок», — сказал он без выражения в голосе. — Я не «вживаюсь» в роль, как это принято считать. Я… становлюсь чистым листом. На котором каждый раз рисую что-то новое.

— Каждый раз? — повторила я, непонимающе глядя на него.

— Это не так уж сложно, — пожал плечами он, рассеянно вертя поднятый с пола нож для бумаги в пальцах. Мой взгляд постоянно невольно сползал с лица Грейстоуна на его руки, в которых тупая железка выглядела чуть более опасной на вид, чем это было на самом деле. — Для этого достаточно на несколько секунд забыть о том, кто ты и кем обычно кажешься, и поверить в то, что ты… нарисовал. — Он усмехнулся, подбросил нож в ладони, поймал, прокрутил в пальцах в одну сторону, в другую… Я с трудом оторвала взгляд от металлических бликов на скругленном лезвии. — А я настоящий… Не думаю, что такой человек вообще существует. Привычки, манеру говорить, походку, даже артикуляцию — все это я сделал сам. Наверное, это и называется «я настоящий». — Он снова усмехнулся и показал мне пустые ладони, в которых секунду назад был нож для разрезания бумаг: — Грейстоун, которого построил Грейстоун. По-моему, неплохо звучит.

Тяжелый случай, подумала я. Что же будет с тобой — ой… — если я попрошу: «Говори и показывай»?..

— Почему? — спросила я, протягивая руку и доставая нож у него из рукава.

— Что — почему?

— Почему вы мне это рассказываете?

Он пожал плечами:

— Просто так. Любой актер тщеславен — может, из-за этого. А может, из-за того, что еще ни разу не говорил начистоту с…

— …ведьмой, — полувопросительно договорила за него я, сминая нож в одной ладони и протягивая его Грейстоуну на другой.

— Как вы это сделали? — с любопытством посмотрел на меня британец.

— Обман зрения, — усмехнулась я. — Никакой великой магии.

Грейстоун взвесил нож в руке и улыбнулся — нормально, так, как это может обычный человек, не запутавшийся в веренице своих образов.

— Ведьма, говоришь, — протянул он, вставая и подходя к дверному проему. В ответ на мой вопросительный взгляд британец с исследовательским видом вогнал нож в косяк и с интересом посмотрел на меня: — И что, правда, под холодной сталью пройти не сможешь?

— Смогу, почему же, — пожала плечами я. — К вашему сведению, я еще и в церковь спокойно зайти могу. И младенцев не ем. Вполне цивилизованная ведьма, между прочим.

Грейстоун смешно наморщил нос, глядя на то, как я откровенно зубоскалю на заданную тему:

— И в чем же тогда выражается ведьминская составляющая?..

В русском языке божественное множество синонимов слова «ведьма»: колдунья, ворожея, волшебница, ведунья, магичка, наконец… Английский в этом плане не отстает: не witch единым, в самом-то деле — тем более, что оно так удачно рифмуется с непечатным b*tch. Красивое словечко sorceress, нейтральное определение magician, феминистически-спорное wizardess… Грейстоун решил смотреть фактам в лицо, употребив в своем вопросе термин «witchcraft» и не оставив никаких иллюзий каких-нибудь там добрых волшебниц.

Надо сказать, я расценила это, как один из самых удачных комплиментов. Вот такой я забавный зверек.

— В мелочах, — отозвалась на его вопрос я. — В чутье. В сознании. Это нельзя объяснить.

Наверное, это то же самое, что быть художником, додумала я про себя, глядя на его неожиданно понимающее лицо.

— В общем, неважно, — вздохнула я, отмахнувшись от его настороженного взгляда и сплетая пальцы знаком призыва. Грейстоун весь подобрался, как охотничья собака, когда в комнату, извиваясь в воздухе, вползла красная нить света и обвила мое запястье. — Главное, что мы теперь точно знаем, кто в этом доме… А, черт…

— Что такое? — быстро спросил британец, глядя на пляшущую вокруг моих пальцев световую «колыбель для кошки».

Не смей ее трогать.

Ага, всенепременно, зло подумала я, сминая нити в ладони.

— Заговорил, — прошипела я, сжав руку в кулак. — А я уж думала, так и будешь молчать…

Дом. Замок. Дух. Хранитель. Как еще тебя назвать?..

Интересно, думала я, застыв соляным столбом, глядя прямо перед собой и ничего не видя, ты когда-нибудь определишься, что для тебя важнее — старый хозяин или новая хозяйка? Ты когда-нибудь сообразишь, кого из них тебе защищать? Кому подчиняться?..

Сжатый в кулаке свет жег ладонь, но я этого уже не чувствовала.

Must be the reason why I’m king of my castle. Простенькая, старенькая, забытая уже песня.

Но настолько точно отражавшая смысл…

Я слышала ее, проваливаясь в лиловую темноту.

Track 15.

В общем-то, история была простой и незамысловатой, как мужская логика.

Был дом. Был Хранитель одного древнего рода. И были разветвления этого рода: официальные и не очень, кровосмесительные и не слишком, отдаленные и не вполне… Были времена, были люди, распри, воссоединения семьи, запутанные, как развернутая версия «Саги о Форсайтах». И однажды, когда Хранитель уже привык к своему старому доброму нечистокровному, но тоже родному хозяину, в дом пришла она — хозяйка, гораздо более полнокровная Greystone…

В чем-то Грейстоун был прав, когда с достойным настоящего параноика упорством подозревал меня в родстве с ним. Другое дело, что он смотрел слегка не в ту сторону…

Дом и Хранитель потому и обратил на меня внимание, что растерялся.

С одной стороны была Хозяйка, молодая, агрессивная, совершенно не понимавшая своей колдовской силы. С другой — Хозяин. Ни первой, ни второму Хранитель не мог причинить никакого вреда — безымянный колдун, предок Грейстоунов, постарался на совесть. И вдруг — Хозяйка напала на Хозяина. Всего лишь усилием материализованной мысли — но яростно и почти неосознанно. В Хозяйке сильнее кровь, да… Но — это же Хозяин! Его надо защищать! Любой ценой!..

Дом сходил с ума. Его сбили с толку, он не знал, что ему предпринять. И тут он заметил меня.

Дом предупредил о необычных. Уберег от нападения. Вклинился битым стеклом в мою голову, показывая, на кого надо обратить внимание. А я банально не заметила этого, поглощенная попытками понять поведение Грейстоуна.

Джессика, подумала я. Ее звали Джессика, чистокровную англичанку, так похожую на невзрачного, грустного крокодила…

Летят по небу два крокодила, синий и красный, особенно — красный… Дом-с-гербом, ты меня слышишь?

Молчала бы, ведьма…

Ты меня еще перекрести.

Ты сходишь с ума.

Для тебя это — пройденный этап!..

Я потерялся.

Я заметила. Что будем делать?

Подскажи.

Попроси чего попроще…

Я рывком открыла глаза. Честно — хотелось так же, рывком, не теряя ни секунды, сесть. А лучше — вскочить, сразу, в полный рост, в боевую стойку…

А-ха. Чтобы я ещё так умела.

Никогда, кроме книжек и кино, не бывает, чтобы всё складывалось так излишне удачно. Я рывком открыла глаза и дернулась — даже не всем телом, а только плечевым поясом, в инстинктивной, заведомо бесплодной попытке встать, сорваться с места, бежать.

Дурочка, честное слово…

Движение отозвалось дикой, невыносимой в своей фантомности болью. Наверное, именно так себя чувствуют оборотни сразу после трансформации: каждая косточка, каждый сустав, каждая сведённая судорогой мышца… нет, «ныли» — неправильное слово. Они орали, визжали, срывались на вой, как будто кто-то пытливый и жестокий по фамилии Франкенштейн только что вручную собрал всё это по кусочкам и, убедившись, что конструкция не разваливается, пропустил по телу разряд тока — оживить. Я бы не удивилась, услышав над ухом что-нибудь вроде: «Он ожил!» И, положа руку на, вроде бы, бившееся сердце… я бы с пониманием отнеслась к повороту сюжета, подразумевающему, к примеру, то, что новорожденное чудовище разгромило бы лабораторию доктора его же головой — так, просто чтобы снять стресс.

— Р-реаниматоры, мать вашу, — просипела я, пробуя пошевелить хотя бы кончиками пальцев.

Прошло не меньше минуты и не больше Вечности, прежде чем мне удалось хотя бы расслабить часть мышц. Я сосчитала до десяти, потом — ещё до десяти, и ещё. Боль потихоньку успокаивалась. Сердце наконец вспомнило привычный ритмический рисунок и прекратило ломиться изнутри в грудную клетку. Сипя сквозь зубы что-то неразборчиво-ненормативное, я осторожно перевалилась на бок.

Полдела сделано, родная. Ещё немножечко…

Давай, давай, теперь подтянем колени к груди. Неважно, что больно — сказала, что подтянем, значит, так и будет. Не смей думать о смерти и боли, мысли позитивно. Так, поворачиваемся лицом вниз, выставляем ладони… не можешь ладони — выставляй кулаки. «Упор скрючившись», физкультуру твою за ногу. Не можешь встать? Чушь. Для начала можно сесть. А вставать сразу — право, нужно ли кому-нибудь такое порывистое телодвижение? Выпрямляй руки. И не сопи, и не плачь беззвучно, и не строй из себя великомученицу: скажешь тоже, какой труд! Взять да и встать… хорошо, взять да и сесть, но ведь встать потом всяко надо — так, просто для подтверждения того, что раз уж ты sapiens, то ты, чёрт возьми, уже по умолчанию должна быть erectus…

Я медленно выдохнула, упершись лбом в паркет в позе молящегося мусульманина. Ещё чуть-чуть. Ещё вот столечко. Капельку. Чуточку.

И не сметь верить в то, что ничего не получится!..

Встать мне удалось с четвёртой попытки. Где-то в душе я истово гордилась тем, что, приняв вертикальное положение, я — достижение, рекорд, феномен! — почти не шаталась. Сто очков факультету «Снегова», кубок ей в руки, ну-ка, дружно рукоплещем…

Качнулась я совершенно бессознательно — не потому, что всё моё существо продолжало малодушно скулить… я банально шарахнулась, как изюбрь от тигра. И сильно пожалела о том, что способности к мелкому шаманству не дают, скажем, силовой власти над стихиями.

Ведь даже огнетушителя в комнате не было…

Рядом со мной — настолько близко, что я должна была чувствовать жар, — жадно горели два колдовских круга, переливавшихся в глубине проступивших на полу линий уже успевшим заработать неприятные ассоциации лиловым оттенком.

Если вы видели один такой круг — считайте, что видели все. Разница видна только, гм, специалисту: там — чуть не доведена направляющая пентакля, тут — слегка изменены узоры линий силы, здесь — поменяли местами, дорисовали другие символы… Это специалист будет вам доказывать, что все эти мелочи делают почти каждый круг аутентичным. Я скажу проще: комбинаций символов слишком много, чтобы чисто внешне, с первого взгляда говорить о явных различиях. Что-то можно принять за кляксу, что-то просто не заметить… Детали, детали, в которых обычно скрывается рогатый типчик, несущий неприятности.

Если говорить общими словами — я не удивилась. Обычные круги. Банальный огонь. Тривиальное свечение по испещрённым письменами краям. Среднестатистическая ориентация по точкам и линиям силы.

А вот если в деталях…

Мне очень не нравилось, что круги стоят слишком близко — почти соприкасаясь, почти прожигая «восьмёрку» бесконечности. Меня весьма настораживало то, что они были слишком ровными — явно не начерченными вручную, а именно спонтанно проявившимися. Меня раздражало то, насколько направленно и чётко из них били вверх столбы огня. Ну и, признаемся честно… страшно было смотреть на живых, но безвольно замерших, вытянувшихся в пламени безжизненными статуями людей.

Грейстоун с белёсыми огнями вместо глаз. Джессика с лиловым светом под очками. Одна воля и кровь против другой. Кто-то пересилит. Кто-то сгорит. Чей-то круг сожрёт круг другого.

Я протянула руку — не касаясь линии силы, просто давая себе почувствовать природу огненной силы, бившей из ближайшего круга. Рыжее пламя осторожно лизнуло мне пальцы, как будто мягко предупреждая: не трогай, пожалуйста, не заставляй делать тебе больно. Я, впрочем, не слишком рвалась в шеренги героев, но… стоит признать, что горящий Грейстоун был слегка более драматичен, нежели любая другая ситуация, в которой я бы действительно пожалела руки. Да и, помилуйте… будет ли больнее, чем несколько минут назад, когда я вставала?..

Ждать и прикидывать варианты последствий не было смысла.

Я просто вытянула руку — всерьёз, со сведёнными «птичьей лапой» пальцами, как этого требуют все обряды на крови, — и коснулась силы.

Track 16.

Всё-таки, что ни говорите — великая вещь, это ваше самопожертвование.

Даже распоследний распутник, ни разу в жизни не стучавшийся в исповедальню, даже застарелый самоубийца со стажем, даже унылый до мозга костей типус (а уныние, господа — да-да, тоже смертный грех!), бескорыстно пожертвовав собой, имеет все шансы на спасение души. Этот акт, акт приношения в жертву себя-любимого, проделанный без согласия со здравым смыслом и инстинктом самосохранения, спонтанно, подобен чуду гораздо в большей степени, чем так ценимый магистром Йодой разум ребёнка.

Наверное, иные джедаи оценили бы мой поступок по достоинству…

Так или иначе, о себе я совершенно не думала в ту секунду, когда тянулась к силе колдовских узоров. Кто-то может засомневаться — но я просто хотела помочь. Честно. Дети нового века, не верящие в то, что искренность существует, имейте это в виду: такое ещё бывает. Я ещё не разучилась…

Мои руки засветились злым лиловым. Я сама не заметила, как зашипела, закричала, завыла… мне не хотелось оставлять ни одного из них. Грустная, ни в чём не виноватая Джессика в её очках, соратница по экскурсии. Скучная и застенчивая. Совершенно не осознающая силы своих мороков и видений… Битые стёкла дома, пули в воздухе, тени вооружённых людей — теперь я знала и чувствовала их искусственность. Каннинг никогда не определит марку оружия, из которого стреляли в нас с Грейстоуном: как можно определить марку сотканной из снов пули, калибр слишком ясной, материализовавшейся на одно слепящее мгновение обиженной, порывистой мысли?.. Грейстоун… что ж. Грейстоун просто был интересен. Честен до предела, пожалуй. И неуловимо странен — ровно настолько, чтобы лёгкий привкус колдовства был в самом его присутствии.

По меркам силы он был тенью придумавшей нам столько неприятностей Джессики. Но она, относительно его самоконтроля, была лишь отражением тени.

Им надо было бы учиться друг у друга, а не уничтожать соперника.

— Идиоты, — рычала я, не выдержав их сопротивления, отшатнувшись от света силы и скорчившись на дымящемся полу. — Идиоты… Почему обязательно стрелять, нападать, жечь, идиоты?!

Разумеется, мой лексикон психиатрических терминов не исчерпывался «идиотами». Я еще знала дебилов, кретинов, параноиков, аффективных психопатов, латентных шизофреников…

Но идиоты же! Полные, клинические, абсолютные!..

«Послушай, ТЫ, — думала я, закрыв глаза и касаясь лбом досок паркета, — древний, хранитель, или как тебя там, ты сам-то понимаешь, что делаешь?..»

Две фигуры в жарком пламени безвольно стояли на прежних местах, чернея в своих огненных кругах. Мои руки, — нет, не обугленные, не изжаренные до костей, а просто в нескольких местах обожженные, — даже не смогли пройти сквозь эти круги, чтобы достать людей. Пожалуй, еще немного наплевательства в сторону инстинкта самосохранения — и были бы иллюстрации к анатомии Бамеса, к разделу мышц, притом весьма наглядные, то есть без кожи…

Что ты можешь знать, ведьма?

— Дурак, — простонала я. — У тебя был хозяин. У тебя были хозяин и хозяйка. По твоей милости у тебя может не стать никого, как ты этого не понимаешь?..

Хочешь сказать, что они уничтожат друг друга?

— Конечно, — тихо сказала я, проводя по паркету ладонью, которая уже почти не чувствовала боли.

Он молчал долго. Мне показалось — годы.

Что же мне делать?

— Я тебе уже говорила, я не лучший советчик… — Я почти шептала, закрыв глаза, чтобы не глядеть на огонь. — Отпусти их. Они же имеют право хотя бы на попытку договориться…

Но они не хотят!

— А кто их спрашивает?! — вызверилась я, рывком садясь на полу.

Пламя взметнулось вверх, лизнув потолок и скрыв на мгновение фигуры людей. Я сжала зубы и изо всех сил треснула сжатыми кулаками по полу, там, где недавно был нарисован мой колдовской круг.

Руки отозвались адской болью, но я своего добилась. Круг ожил, забурлил красным, отведав агонии моих нервных окончаний и мелких брызг крови. Он был почти таким же, как тот, из моего сна. Они оба пульсировали странной музыкой. Они оба перекраивали мир. Только над этим, новым кругом ведьмак не резал горло колдунье.

Его звала сама ведьма.

Что ты делаешь?!..

Поздно. Мне надоело тебя уговаривать.

Мой кулак с силой опустился на сплетение красных линий, расплескивая их свет вокруг. Круг завыл яростным многоголосьем, отделился от пола, расплелся на отдельные узоры, впивавшиеся в пламя…

Он был голоден, мой колдовской круг. Ему хотелось еще крови и боли, но я могла дать ему только эмоции. Злобу, жалость, непонимание, страх… Вот уж чего у меня в ту секунду было столько, что было удивительно, как круг не захлебывался.

Получи, сволочь. Как тебе живая ведьма, нравится? Я так и знала, что нет…

Ярость.

Мне показалось, что кто-то закричал. Из-за пламени не было видно никого и ничего, и я похолодела, сжимая кровоточащие кулаки сильнее.

Ужас.

Ожоги на ладонях лопнули, и кровь стекала на пол. Впрочем, она не могла его испачкать, потому что вся впитывалась в красные узоры моего колдовства.

Боль.

Перевернись в своем гробу, ведьмак, подумала я, позволяя линиям круга впиться в мои ладони. Я не сдамся.

Ненависть.

Пламя пыхнуло алыми искрами, давясь чужой магией.

Мне бы сейчас не помешала инъекция музыки, внутривенно. Какой-нибудь вуду-ритм, или отрывистый рок с громкими гитарами, или…

Или что-нибудь. Просто чтобы не было слышно моего воя.

Рисуй кровью…

На дворе — Средневековье, мракобесие и джаз…

Рисунки на паркете впитывались, вливались в мои руки: я очень быстро перестала чувствовать, лечили ли они ожоги, рисовали мне новые шрамы или просто резали меня на куски. Эти же рисунки змеились, закручивались дикими узорами в пляске вокруг Хозяйки и Хозяина — скользили по её шее, ласкали его лицо. Секунду или час орнамент горел дикими отсветами, постепенно иссякая и истончаясь, а потом…

Он влился в меня без остатка. Просто исчез, залечив раны и позволив двум фигурам осесть на пол без сознания.

Видит Бог, у меня не было настроения проверять, ушиблись ли они. В основном потому, что за их падением я наблюдала, с вялым удивлением осознавая, что ещё дышу, и лёжа в неудобной, изломанной позе, щекой на неожиданно холодном полу. Собственное сердцебиение было гораздо более удивительным переживанием, чем, например, наблюдение за затягивавшимися, как раны, ожогами на паркете, или танцевавшими в воздухе неприкаянными лиловыми отсветами.

Все были живы.

Кажется.

Невероятное ощущение…

— Это и называется «эмоциональная разрядка», — неизвестно кому сказала я сорванным голосом и провалилась в заслуженный обморок.

Track 17.

Я бесцельно бродила по особняку, прикасаясь руками к стенам и, наконец, начиная смутно догадываться, откуда пошла грейстоуновская привычка «вытирать пыль». Дом на это молча усмехался.

Умник.

Поганая ведьма.

Насколько ласково это звучало в моем сознании!.. Да вы джентльмен, думала я, дотрагиваясь до деревянной панели на стене.

Леди.

И кто из нас после этого ведьма?..

Смешно. После того, как я напоила кровью свое проклятие и выдернула из огня обоих Грейстоунов, дом очень долго держал паузу. Он молчал, пока сэр Грейстоун тихо говорил леди Грейстоун о том, что она сделала. Он был тих, когда она непонимающе смотрела в ответ. Он был безмолвен, когда Грейстоун, еще не веря, спросил, о чём из случившегося она помнит…

Я так и не узнала, что именно произошло, когда моя магия затопила огонь, который вызвал дом. Но факт остается фактом: в тот момент, когда столкнулись порождения крови двух ведьм, в мире что-то незаметно, но очень круто перевернулось. Инспектор Каннинг утром удивленно спросил, не видел ли меня раньше. Джессика Грей вышла к завтраку в свитере с воротником-стойкой, чтобы закрыть красные цепочки сковывающих узоров на шее. Стивен Грейстоун аккуратно готовил дозированный «слив» новостей для газет о том, как вдруг, как в сказке, как по волшебству, оказалось, что его кровная родственница попала в число приехавших поучаствовать в проекте студентов. Дом усмехался мне на ухо совершенно иным голосом.

Она меня благодарила — та ведьма, чьей кровью поил это место предок Грейстоуна. Несколько веков равнодушия под безликой маской Хранителя, чтобы проснуться вот так…

Что ж. Не самая плохая судьба, если подумать.

Оставалось надеяться, что Грейстоун не решит закрепить эффект и не полезет на меня с ножом. Две ведьмы в одном месте… Мы с леди-особняком свели бы его с ума без усилий.

Впрочем, учитывая ее характер, у нее были все шансы сделать это и без моей помощи.

На себя посмотри, ведьма.

Покажи, где тут зеркало — посмотрю, подумала я. Особняк тихо расхохотался, и я невольно улыбнулась в ответ.

Давай, покажу кое-что поинтереснее зеркала, прозвучало в моей голове.

Я остановилась и посмотрела на дверь, к которой меня привел дом. Мастерская?..

Заходи.

А ничего, что я тут без разрешения, вопросительно подумала я?

Да кому оно нужно?!

Я фыркнула в ответ. Определенно, эта ведьма была чем-то похожа на меня. Хотя бы по манере выражаться.

Ты же не видела, как он рисует.

— А ты, что ли, видела? — без особенной уверенности спросила я.

На чемпионате по идиотским вопросам ты порвешь всех.

Откуда ты слов-то таких понахваталась?!

От тебя, естественно, рассмеялась она в моей голове. Я ведь знаю всех, кто находится внутри дома. И одну вредную ведьму — в том числе.

Интересно, подумала я, нашаривая выключатель по молчаливой подсказке дома.

Кто бы спорил. Может, диссертацию про меня напишешь?

Держи чердак шире, делать мне больше нечего.

Ну-ну. Посмотри вон там, на столе…

А точно можно?

Если Я разрешила — то НУЖНО.

Я пожала плечами и подошла к заваленному художественным хламом столу.

На самом видном месте лежала папка — небольшого формата, если брать за точку отсчета картину, висевшую в кабинете. На папке лежал диск — Тома Уэйтса, кто бы сомневался. Я перевернула его обратной стороной и прищурилась на плейлист: Ice Cream Man — забавное название… New Coat Of Paint — хм, в тему… Cemetery Polka — как мило, это не из «Семейки Адамс», случаем?.. Cold Ground… По-моему, я это уже где-то слышала…

Черт, подумала я.

Да это же наши, питерцы, в клубе в квартале от нашего университета пели. Старый добрый jazzzzz. Душевный, хриплый, привычный, как вкус кофе, запах табака и звук струн контрабаса. Так это и есть Том Уэйтс?!..

Захотелось глупо улыбнуться и, прищелкнув пальцами, спеть: «The cat will sleep in a mailbox and we’ll never go to town…» Первый пункт я, разумеется, тут же выполнила — образ отжигавшего под Тома Уэйтса Грейстоуна был слишком ярок.

Я отложила диск и открыла папку. И снова улыбнулась.

Честно сказать, после того, как я увидела в кабинете безупречно точную копию Эшера… Ну, не знаю, чего я ждала. Аккуратной графики. Прорисованных мелочей. Масляной живописи по образу и подобию Моро — с выписанными до последней черточки деталями.

Хотя, если подумать, что можно написать под ту музыку, которую он слушал?..

С листа на меня смотрел прозрачный, дымный пейзаж уходящих вдаль обшарпанных крыш какого-то города — не то Питера, не то Лондона, такие холодные утренние крыши есть в любом мегаполисе. На ближайшей крыше сидел темноволосый человек с лицом познавшего нирвану, в белом медицинском халате поверх грязно-синего свитера, и, слегка улыбаясь, смотрел в рассветное небо. Спина к спине к нему была ломкими линиями прорисована тонкая бледная блондинка — в смирительной рубашке.

Акварель. Сероватая, размытая, как сигаретный дым и туманы над Альбионом. Насмешливая в своей сюжетной серьезности. Именно акварель, что же еще?..

— Мне тоже она нравится, — усмехнулся голос сзади.

Я могла бы театрально вздрогнуть всем телом, испуганно обернуться, ахнуть… Какого черта? Я уже давно почувствовала, что Грейстоун зашел в комнату.

Еще бы ты не почувствовала, ведьма.

Еще бы ты не лезла с комментариями, ведьма!

— Реальные люди? — спросила я, кивнув на рисунок.

— Почти, — дернул бровью британец.

— Похожа на вашу официальную девушку, — задумчиво сказала я, глядя на акварельных людей. — Только… моложе. И… тоньше, что ли?

— Я же сказал — почти. — Он не то улыбался, не то кривился, смешно сморщив нос. — Мужчину я вообще писал с себя. Это же не портрет, в конце концов — так, общие черты…

— Она, — я кивнула на блондинку, — видела?

— Пока нет.

— В любом случае, не вижу причин не вешать этого на стену, — фыркнула я.

— Это нескромно — увешивать дом собственными картинами.

— Увешайте ими ее квартиру — чем не выход?

— Почему-то все мои знакомые пытаются устроить мою личную жизнь, — покачал головой Грейстоун. — Причем почему-то именно путем подлого и неэлегантного сводничества… Саша, вы точно первый раз в Англии?!

— Прокляну, честное слово, — пробормотала я. — И буду сниться в образе гибрида Немезиды с Гименеем… Чем вас не устраивает подлое и неэлегантное сводничество?

— Оно мне не требуется, — вздохнул британец. — Кольцо на пальце — не единственный способ доказать привязанность. По-моему, я это уже не одну дюжину раз говорил.

— Хорошо, сдаюсь, — скривилась я. — Считайте, что сделали невозможное.

— ?..

— Задавили авторитетом.

Грейстоун фыркнул, закрывая папку. Помедлил, задумавшись.

— Давайте сделаем так, — протянул он, нашарив в ворохе художественных принадлежностей ручку и вынув из коробки с диском Уэйтса вкладыш, — если небо не упадет на землю, волк не проглотит луну, города не превратятся в пыль и Джорджа Буша-младшего не причислят к лику святых, вы мне напишете вот по этому адресу. Может случиться, что мне захочется вас нарисовать — кто знает?..

— Ага, и выпишете меня из России бандеролью? — оторопело моргнула я.

Ответом мне стало самое небрежное и самое многозначительное «Why not?» изо всех, слышанных мной.

— В конце концов, полезно иметь знакомую ведьму, — усмехнулся Грейстоун, потягивая мне коробку с диском. — Заодно и Тома Уэйтса наконец послушаете…

— Спасибо, — глупо сказала я.

Захотите поучаствовать в человеческом жертвоприношении — обращайтесь, хмыкнула над ухом Хранитель.

Иди ты, весело подумала я.

Еще не все местные алтари опробовала?

И зачем мертвым… Нет. Зачем инженерной конструкции из разнородных строительно-отделочных материалов столько ехидства?!!

Все-таки настоящая ведьма — это вечное состояние.

Могу дать пару уроков, вспыхнуло в моей голове, когда я закрывала дверь в свою комнату. Я невольно улыбнулась.

Береги своего Хозяина, подружка, подумала я.

А что до меня…

Надо будет попробовать заснуть в самолете.

 

Конец.
C(heer), P(arty), D(ance)

 

ПРИЛОЖЕНИЕ: плейлист Sнеговой

(в порядке упоминания и цитирования)

1. «Paint It Black» Rolling Stones
2. «Ёхан-Палыч» Тайм-Аут
3. «Энергетический вампир» Светлана Сурганова
4. «Tötet den DJ» Megaherz
5. «Папаган» Джанго
6. «Все идет по плану» ГрОб
7. «When The Love Speaks» (сонеты Шекспира), аудиокнига (в России не издавалась)
8. «Hellsing OST: Fabricated Background» Yasushi Ishii
9. «Последнее танго» Ногу Свело!
10. «Fick’dich selber» Tic Tac Toe
11. «Я люблю людей» Dolphin
12. «Танец бабушки-бомжа» Markscheider Kunst
13. «Kaamos» Apocalyptica
14. «Mitternacht» E Nomine
15. «Доброе утро, планета…» Мумий Тролль
16. «Jam For The Ladies» Moby
17. «Black Jesus» Everlast
18. «How To Make A Monster» Rob Zombie
19. «Ночной Дозор» Ногу Свело!
20. «Bela Lugosi’s Dead» Bauhaus
21. «Стаканы» Аквариум
22. пара треков Moray Eel, как заметного явления в музыке
23. пара треков Tom Waits, как легенды в музыке
24. «Танец с полотенцем» Арефьева и Ковчег
25. «Substitute» Madonna
26. «Жаба» Башня Rowan
27. «Landing» Moby
28. «Говорит и показывает» Пикник
29. «King Of My Castle» Wamdue Project
30. «Мракобесие и джаз» Пикник
31. немного Billy’s Band, как достойных продолжателей дела Уэйтса

 

© citywatch, 2004-2009.