С музыкой (первая проба)

Звуки, которые тонкие пальцы извлекали из дрожащих струн, таяли в воздухе, рассеиваясь и затихая. 
Пальцы были изящными, черными и когтистыми. 

У людей не бывает такой безупречно угольно-черной кожи. Красивый, чуть выдающийся вперед подбородок, полные черные губы, отливавшие красным темные волосы, кольцами спускавшиеся на спину — вся эта бурлящая оттенками тьма удивительно удачно контрастировала с глазами, радужки которых были светлого, фисташкового цвета. Казалось, что они светились на ее точеном лице — даже сейчас, когда они были полузакрыты. Демон, несколько десятков, а то и сотен лет назад забравший с собой ее мать, не смог испортить ее красоты, всего лишь добавив в ее черты интригующего несовершенства. Аккуратные, чуть загибавшиеся наверх и слегка заостренные ушки были проколоты в нескольких местах, и когда женщина поворачивала голову, маленькие косточки, цепочки с перышками и бусинами и причудливо переплавленные шестеренки мелодично звякали. Она будто бы насмехалась над своей чернотой, одеваясь во все светлое. Насмешкой было даже ее прозвище, давным-давно ставшее именем. 

Лед. Стаэрис да’Элли. Полуэльфийка-полудемон. 

От матери ей достались врожденные способности к музыке. От отца — хриплый, вибрирующий, низкий голос. От них обоих — колдовские таланты, соединившиеся так причудливо, что ее отказывались учить магии все специалисты, к которым она обращалась. 

И тогда, десятилетия, века назад, темная девочка со светлыми глазами ушла в город к людям. Перепродала себя несколько раз — ведь, кроме себя, у нее ничего не было. Купила на вырученные деньги свою первую гитару. Перерезала запасной струной глотку своему хозяину. И стала учиться музыке вместо волшебства. 

Если честно, я не думал, что когда-нибудь на своем веку ее увижу. Во всяком случае, я надеялся на то, что этого не произойдет. 
Узнав музыку в совершенстве, Стаэрис да’Элли сошла с ума. 

Звуки, похожие на тихий плач струн, разливались в воздухе, а на площади собирались люди, неотрывно глядевшие на прекрасное существо, гладившее и царапавшее когтистыми руками свою гитару. Наверное, я мог бы попытаться их предупредить, назвать ее имя, громко прокричать об опасности, но я этого не сделал. Когда кто-то в Иолке попытался вот так предостеречь остальных, Лед стерла этот город с лица земли — одной своей песней. 

Мне не хотелось, чтобы Грайс тоже вошел в историю подобным образом. 

— Ардор, — тихо позвал я, дотронувшись до передатчика в ухе. — У нас проблемы. 
— Что именно, милорд? — уточнил в моем наушнике настороженный голос нашего штатного мага. 
— Лед, — отозвался я. Ардор ошеломленно выругался. — Эвакуируй горожан. Перекрой улицы. Делай, что хочешь, только тихо. 
— Накрыть площадь Отчуждением? — помолчав, спросил волшебник. 
— Попробуй, — вздохнул я. — И… давай быстрее с эвакуацией. Если она тут все разнесет, мне не хочется, чтобы трупов было больше сотни. 

Никто не знал точно, почему стойкая и живучая полукровка вдруг лишилась рассудка. По одной из версий, ее музыка вызвала откуда-то Извне ее отца, который сделал с ней что-то, чего она не вынесла и сломалась. По другой — она слишком далеко ушла в мир звуков и просто не захотела из него возвращаться. Через музыку с ней говорят Ушедшие, она разучилась говорить, отдавшись мелодиям и ритмам, в нее вселилось что-то, что она неосторожно разбудила песней… Вариантов было больше, чем лет, прожитых этой странной женщиной. 

Неоспоримых фактов было гораздо меньше. Она занялась музыкой, она узнала музыку, она невольно вплела в нее магию. Она стала убивать. 

Зачем и почему — не то, чтобы никого не интересовало. Никто не пытался и не успевал попытаться задуматься. Этические вопросы просто переставали возникать, когда приходила Лед, которая была гораздо материальнее, страшнее и прекраснее, чем укушенный оборотнем ангел в первый день своего полнолуния. 

В стоны струн вплетался хриплый, рычащий вокал. Лед пела, импровизируя, играя голосом, причудливо изменяя мелодию, то делая ее сложной, то упрощая до пары нот. Ритмичный рокот несформировавшихся в слова музыкальных фраз сходил на шепот дерганого ритмического рисунка, взмывал до чистых, ясных и даже нежных вокальных партий, холодных и красивых, как песни волков в заснеженном лесу. Ее музыка была настолько неправильной и странной, что была совершенством. 

В моей голове отчаянно боролись три мысли. 

«Интересно, как дела у Ардора?» 
«За запись ее песен явно дадут больше моего годового жалования». 
«Может быть, мне лучше убежать, пока не началось?..» 

Ни одна из этих мыслей так и не смогла победить. Рядом со мной упал на землю человек. Я не сразу понял, что бежать надо было раньше. 

— Стаэрис да’Элли! — громко сказал я. — Положите инструмент на землю и поднимите руки так, чтобы я их видел! 

Четно сказать, я никогда не был героем — да и не стал, чего греха таить. Я бы никогда в жизни не выдал такую идиотски-храбрую фразу. Другое дело, что в тот момент, когда люди вокруг начали падать, я понял, что уже могу считаться трупом. С этой мыслью, вслед за первым всплеском дикого, поднимавшегося откуда-то от самого сердца ужаса, пришло спокойное осознание того, что хуже уже все равно не будет. 
Отчего бы тогда и не погеройствовать?.. 
Она взяла такой дикий аккорд, резко дернув струны, что я чуть не упал на колени, отчаянно затыкая уши. В ту минуту я ощущал себя как никогда мертвым, поднимая на вытянутых руках переделанный из старенького «Вальтера» служебный пистолет и каким-то не своим голосом повторяя: 

— Стаэрис да’Элли, положите инструмент на землю и поднимите руки! 

Можно было бы еще добавить «именем закона», или что-то подобное и столь же уместное. Хуже бы не стало. 
Лед улыбнулась, подняла руки с гитарой. А мне оставалось только глупо уставиться на то, как тает в ее ладонях гриф, истончаясь и превращаясь в рукоятку тонкой сабли… 

— Милорд, я закончил с Отчуждением, уходите оттуда немедленно! 

Спасибо, Ардор, за свежую мысль, но я уже не смогу. 

— Милорд!.. 

«А, помирать — так с музыкой», — успел подумать я. И даже успел улыбнуться тому, как точно эта мысль описывала ситуацию. 
Лед пропела какую-то небесно-прекрасную вереницу нот, занося все еще не до конца ставшую саблей гитару, и я выстрелил. Несколько раз, наугад, не пытаясь целиться. Можно даже сказать, что я попал. 

Только не в Лед, а в ее инструмент. 

Гитара закричала, вырываясь из тонких рук полукровки. Из перекошенного рта женщины вырвалось сипение, переходящее в странный, по-прежнему музыкальный, скулящий звук, когда она бросилась на колени, в дорожную пыль, безумными глазами глядя на простреленный инструмент. Я медленно опустил оружие — все равно в нем не осталось патронов. И, помедлив секунду, подошел к раскачивавшейся из стороны в сторону и хрипло стонущей полукровке. 
Неужели гитара была ее душой, как это бывает в сказках? Или там она хранила свои девять сотен жизней?.. 

Лед оседала на землю, широко раскрыв сухие глаза, протягивая руки к терявшему очертанию инструменту. Она не плакала в общепринятом смысле этого слова — она выла и хрипела, как расстроенная скрипка, всхлипывала, как сломанный рояль. Глядя на то, как дрожат ее пальцы, не решающиеся коснуться гитары, я внезапно подумал о том, что… 

— Она не безумна, милорд, — сказал Ардор. Я вздрогнул, оборачиваясь и вскидывая пистолет, и точно бы пристрелил его, если бы в магазине были патроны. Маг виновато улыбнулся, встретив мой ошалевший взгляд, и добавил: — У нее просто очень специфическое воспитание. 
— Что ты имеешь в виду? — тихо спросил я, косясь на погруженную в свое горе полукровку. 
— Она росла у демонов, — так же тихо отозвался волшебник. — Ведь ее мать ушла к ним добровольно… Да, милорд, этого легенды не рассказывают, — слегка улыбнулся он, заметив мое недоверие. — Эльфийка влюбилась в демона — нонсенс, не правда ли? Лед… Стаэрис очень долго не могла прижиться у остальных рас. А демоны ее приняли за свою. И обучали в соответствии со своими моральными принципами. 
— И… что? — помолчав, спросил я. 
— Смотрите сами, милорд, кого вы убили, — пожал плечами маг. 

В пыли на мостовой, там, где только что лежала разбитая колдовская гитара, лежал мальчик с удивительной, чешуйчато-медной кожей и красными волосами. Удивленно распахнутые, мертвые глаза были того же фисташкового цвета, что и у рыдавшей над ним женщины. 

— Это… — начал понимать я. 
— Ее сын, милорд. Почти чистый демон. Она его просто… — Ардор сделал неопределенный жест рукой. — Пожалуй, кормила. Песнями пополам с человечиной — людей она совершенно ни во что не ставила, у нее были причины считать нас… кормом. Превратила ребенка в гитару, которая впитывала жизненные силы людей. А чтобы защитить — дала ему вторую ипостась, форму оружия, которое практически невозможно сломать. Поздравляю, милорд. Вам удалось достать его, пока он не успел превратиться. 
— Мне просто повезло, — пробормотал я. 
— Я об этом и говорю, — кивнул маг. — И очень крупно повезло, милорд. Если бы вы начали целиться или стреляли чуть позже, у вас бы не было шансов. 
— И что с ней теперь делать? — спросил я. 
— Я полагаю, вы найдете решение, — пожал плечами маг, доставая из кармана свой револьвер и стреляя в голову полукровке. Выстрел распался в моем сознании на несколько звуков, от тихого и быстрого щелчка предохранителя и до едва различимого эха, оставшегося после того, как сгорел порох и пуля чавкнула, попав в цель. 

Все это время Лед даже не поднимала головы, не смотрела на нас, как будто всего мира для нее не существовало. Я вздрогнул, когда ее всхлипы оборвались. 

— Ардор? — тихо спросил я. 
— Да, милорд. 
— Мы ведь могли оставить ее в живых. У нее не осталось ни музыки, ни магии. Она была не опасна. 
— Расскажите это в Иолке, милорд, — сдержанно, но все равно жестко отозвался он. 

Вот так. Приказывать — приказывайте, но поступать маги всегда будут только по своим правилам. 
Ардор убрал оружие и продолжил: 

— Что с ней делать, решайте сами. Можете сжечь, можете набить чучело, можете похоронить с торжественной музыкой. 
— Лучше без, — пробормотал я, когда маг ушел. 

Хватит с нее… музыки.

© citywatch, 2004-2008.